Полина не обратила внимания, что разворачивался обратно к терминалу и задумчивому перелистыванию медицинских листков Вениамин, пожалуй, слишком поспешно. И под (опять-таки слишком!) пристальным взглядом Дэна, вздернувшего левую бровь. И уж точно Вениамин не хотел знать, сколько там этот скрытный паршивец усмотрел процентов искренности в его последних ответах.

Доктор лукавил. Самый страшный его кошмар не имел ни малейшего отношения ни к медицине, ни к давно уже оставшейся в прошлом бывшей жене. В нем не было ни космических пиратов, ни работорговцев, ни наркоплантаций, ни безумных погонь, ни безвыходных ситуаций. Самый страшный его кошмар выглядел на первый взгляд достаточно обыденно и мирно и начинался в его бывшей квартире на Новом Бобруйске. Или в квартире Стасика. Или в диагностическом центре, в его кабинете, светлом и покрашенном в веселенькие розовые тона. Или по дороге к парку. Или в самом парке. Или…

Неважно, где именно он начинался, важно, что на Новом Бобруйске. И где бы он ни начинался и куда бы Вениамин в этом сне ни шел, заканчивался сон всегда одинаково и в одном и том же месте — в том самом парке. Пронизанным солнцем весеннем (осеннем, летнем, но почему-то никогда не зимнем) парке, где среди яркой зелени (или осеннего разноцветья) на деревянной лавочке сидел абсолютно седой человек. Просто сидел. Бездумно помаргивал выцветшими пепельными глазами, смотрел прямо перед собой, но вряд ли что-нибудь видел. И крошил батон жирным парковым голубям дрожащими старческими пальцами.

Молчание — золото

Так получилось…

— Извини, Стасик. Так получилось.

Капитан смотрел, как он вставал: плавным, каким-то совершенно нечеловеческим движением, сразу и окончательно расставляющим все точки над всеми нужными буквами. Даже если бы для этого было мало всего остального. Обугленной дыры в груди, например.

Нашпигованному имплантатами телу все равно, как это тело выглядит внешне. С одинаковой ловкостью прыгать по веткам или стремительно мчаться вверх по лестницам базы Альянса, преодолевая одним прыжком полпролета, может и атлетически сложенный молодой парень, и избыточно пышнофигурная тетенька бальзаковских лет. Толстоватый, рыхловатый и совершенно неспортивный доктор предпенсионного возраста — тоже может вполне. И даже дыра в груди помешает ему в этом деле не так чтобы сильно.

Имплантаты — не люди. Им все равно.

Киборг лежал чуть поодаль, его вышвырнуло из кабины то ли при ударе о землю, то ли немного раньше, когда флайер кувыркался сквозь ветки. Его не сразу и заметили. Выдал белый халат. А еще — алое на этом белом, слишком яркое для здешней природы.

Алого было много…

Капитан медленно опустился на корточки рядом с искалеченным телом этой кибернетической твари, так успешно притворявшейся старым другом. Он очень многое хотел ему сказать. Про девчонку, из-за которой они впервые чуть было серьезно не поссорились в старшей школе, но которой псевдо-Венька почему-то совершенно не помнил. Про восемь кусочков сахара в каждую чашку чая. Про радостную помощь в поисках киборга и вообще выставление его, капитана, параноидальным дураком. И особенно — про помощь на таможне, такую своевременную и такую отвлекающую от самого важного и подозрительного в показаниях таможенного сканера…

Но вместо этого Стас, неожиданно для самого себя, свирепо зарычал:

— Ну и какого ляда ты не отвечаешь на вызовы? Почему не активировал спасательный маячок?!

Выцветшие глаза продолжали смотреть мимо капитана, но бледные губы чуть дернулись. Словно пытались сложиться в привычную ехидно-смущенную улыбку, а у них никак не получалось.

— Проблемы, Стасик… Я не рыжий…

— Чего?.. — удивленно переспросил капитан.