— Вы собирались высказать свои догадки относительно ран.

— "Догадки", — улыбнулся Фаско. — Жестокие, но точные, нанесенные хирургическим скальпелем или чем-то таким же острым. Возможно, имели место геометрические узоры.

— Что вы хотите сказать? — постарался как можно небрежнее произнести Майло.

— Вырезанные на коже геометрические узоры. Впервые Берк сделал такие в Анн Арбор, расправляясь с последней жертвой. Аккуратные алмазы-ромбы, нарезанные в области таза. Увидев надрезы, я подумал: это его своеобразный юмор. «Алмазы — лучшие друзья девушек». Но издеваясь над одной из жертв во Фресно, Берк сменил рисунок. Теперь это были круги. Так что не могу сказать, что это значит. Ясно только одно: наш мальчик любит поиграть.

— Во Фресно были два трупа, — напомнил я. — Только на одном были вырезаны геометрические узоры?

Фаско кивнул.

— Возможно, во втором случае Берка кто-то спугнул.

— А может быть, — сказал Майло, — с этими девушками расправился не он.

— Ознакомьтесь с досье и решайте сами.

Подвинув стакан, Фаско прикоснулся к недоеденному сандвичу.

— У вас есть еще что-нибудь?

— Только то, что улик почти не было. Берк обожает убирать за собой. А убийство Мейта имело для него особое значение: это был синтез двух предыдущих видов развлечений. Кровавая работа мясника и псевдо-эвтаназия. В газетах сообщалось, что Мейта запихнули в собственную машину смерти. Это правда?

— Псевдо-эвтаназия?

— Как можно говорить об этом всерьез? — внезапно с жаром воскликнул Фаско. — Вся эта болтовня о праве на смерть, о прекращении страданий... До тех пор пока мы не сможем проникнуть в голову умирающего и прочесть его мысли, речь может идти только об убийстве. — Он попытался улыбнуться, но у него получилось что-то вроде оскала. — Узнав о картине, я понял, что должен действовать более настойчиво. Берк любит рисовать. Его дом в Рочестере был набит книгами по искусству и альбомами с набросками.

— Насколько он хорош? — спросил я.

— Выше среднего. Я сфотографировал кое-какие его работы. Все они вот здесь. Но не ждите от меня ничего конкретного, постарайтесь сами понять общую картину. Я сделал сотни психологических портретов, но всякий раз я что-то упускаю.

— Ваше увлечение Берком выходит за рамки составления психологических портретов, — заметил я.

Фаско непонимающе уставился на меня.

— То есть?

— Похоже, вы занялись им всерьез.

— В настоящее время моя работа отчасти состоит в обстоятельном расследовании холодных дел. — Он повернулся к Майло. — Вы должны в этом разбираться.

Развязав бечевку, Майло раскрыл папку. Внутри были три черных скоросшивателя, помеченные цифрами I, II и III. Взяв первый, Майло раскрыл его на странице с пятью фотографиями.

В левом верхнем углу: цветной снимок десятилетнего Гранта Хьюи Раштона в футболке с эмблемой школы. Нос картошкой, коротко остриженные светлые соломенные волосы. Красивый, в духе героев картин Нормана Рокуэлла. Вот только мальчуган не улыбался, глядя в объектив фотоаппарата. Он отвел взгляд в сторону, сжав губы в тонкую горизонтальную полоску, которую можно было бы считать просто ни к чему не обязывающей, но это было не так.

Ярость. Холодная ярость, а фоном ей... пугливость? Эмоциональная неопределенность? Глаза раненого затравленного зверя. Или слова Фаско разбудили мое воображение?

Дальше: снимок старшеклассника. В восемнадцать лет Грант Раштон выглядел более спокойным. Симпатичный юноша в клетчатой рубашке, лицо повзрослело, но осталось приплюснутым, черты симметричные.