|
Что же, пусть говорят. Правда, прямота, откровенность и верность стоят дороже девичьей скромности, во всяком случае – дороже рассуждений о ней. Мэри дала слово не ради себя. Она понимала и принимала свое положение во всей сложности и во всей ценности. Фрэнк мог многое предложить и многое дать, она же распоряжалась только собой. Он обладал именем, устойчивой репутацией, добродетельной семьей, родовой честью и тем, что в итоге могло стать состоянием. Она же не имела ни имени, ни известности, ни приданого. Фрэнк со всем юношеским пылом попросил любви, и она дала ему любовь; затем потребовал верности, и она признала его право на верность. Да, она будет принадлежать ему, если он найдет способ ее получить.
Но на этом равенство заканчивалось. Мэри понимала, что, в отличие от нее, Фрэнк не всегда имел возможность сдержать слово. Провозглашенная в Грешемсбери доктрина женитьбы наследника на деньгах со всей полнотой проникла в сознание. Было бы печально, если бы слава Грешемсбери померкла, а доблесть покинула старинный дом. Не исключено, что когда-нибудь Фрэнк и сам признает необходимость женитьбы на некой состоятельной особе. Жаль, конечно, что решение не пришло раньше, но по крайней мере, жаловаться будет не на что. Так Мэри размышляла, сидя возле открытого окна, забыв о книге, которую собиралась читать. Когда Фрэнк ушел, солнце стояло в зените, а сейчас, когда Мэри сменила позу, лучи уже заглядывали в комнату с запада. Утром она спрашивала себя, придет ли он снова, а сейчас задавала иной, более рассудительный вопрос: будет ли правильно, если он придет снова? Первыми донесшимися до сознания звуками стали шаги дяди: он поднимался в гостиную, без усилия преодолевая сразу по три ступеньки. Доктор Торн всегда ступал тяжело, но, когда был расстроен, шел медленно, а просто устав от работы, поднимался быстро – так же, как сейчас. – Что за суматошный день! – вздохнул он, упав в кресло. – Ради бога, скорее дай чего-нибудь выпить! Надо заметить, что доктор обожал прохладительные напитки. В его доме не переводился лимонад, всегда присутствовал смородиновый, апельсиновый и малиновый нектар. Он часто не одобрял чрезмерного употребления подобных изысков пациентами, поскольку считал свежевыжатые соки вредными для пищеварения, однако сам пил, не соблюдая меры. – Ха! – воскликнул он после нескольких глотков. – Ну вот, так-то лучше. Ну, рассказывай новости. – Это ты был на людях, дядя, так что все новости у тебя. Как поживает миссис Опай Грин? – Страдает от скуки и одиночества. – А миссис Оуклрат? – Ей значительно лучше, потому что нужно следить за десятком детей и кормить грудью близнецов. Что он делает? – кивнул доктор в сторону комнаты, где обитал сэр Луи. Только сейчас Мэри осознала, что за весь день даже не вспомнила о присутствии в доме баронета, и ответила равнодушно: – Не думаю, что гость занят чем-то важным. Дженет за ним приглядывает. – Пил? – Честное слово, дядя, понятия не имею. Думаю, нет. Дженет не позволила бы. Но, дядя… – Да, дорогая? Налей-ка еще немного этого восхитительного напитка. Мэри наполнила стакан и, передавая, словно между прочим заметила: – Приходил Фрэнк Грешем. Доктор неторопливо выпил лимонад, поставил стакан на стол, но даже после неспешной, продолжительной процедуры высказался весьма лаконично: – О, Фрэнк Грешем! – Да, дядя. – Ну и как он тебе? – Мне показалось, что выглядит он очень хорошо. Поскольку не нашелся что добавить, доктор Торн просто встал и отправился к пациенту в соседнюю комнату. «Если не одобряет, то почему ничего не скажет? – подумала Мэри. |
