– Чувствую, что желаете моей смерти, – заявил баронет, когда, сидя у его постели, доктор попытался в сотый раз внушить, что существует один-единственный шанс выжить.

Впрочем, доктор Торн даже не рассердился: какой смысл? Точно так же можно было сердиться на непонятливость собаки.

– Напротив, делаю все возможное, чтобы спасти вам жизнь, – возразил он спокойно. – Но как вы только что верно заметили, не имею над вами власти. Оставаясь в моем доме, вы не получите ни капли разрушительного зелья. Хорошо бы вам продержаться здесь неделю или дней десять: это время здорового существования смогло бы вернуть вас в норму.

Сэр Луи снова провозгласил, что доктор намерен его убить, и потребовал приезда в Грешемсбери адвоката Финни, чтобы тот за ним присмотрел.

– Если хотите, пошлите за Финни, – согласился доктор. – Приезд агента будет стоить вам три-четыре фунта, однако иного вреда не принесет.

– А еще пошлю за Филгрейвом, – пригрозил баронет. – Не намерен сдохнуть здесь, как собака.

Доктор Торн тяжело переживал необходимость терпеть в доме такого гостя, ухаживать за ним и заботиться, словно о родном сыне, но выбора не оставалось: он принял предсмертное поручение сэра Роджера и должен был исполнить обязательство. Больше того, совесть не давала ни малейшего послабления: терзала день и ночь, порой доводя едва ли не до отчаяния. Он не мог любить свалившееся на плечи кошмарное существо, даже не мог заставить себя относиться к нему с холодной симпатией. Какой от него прок людям? Что мог получить от него мир и что мог получить от мира он? Разве в столь категоричном, неизлечимом случае ранняя смерть не стала бы единственным справедливым исходом? Причем чем скорее, тем лучше?

Если баронет протянет еще года два – а такое время милостивая судьба могла бы ему отпустить, – сколько вреда успеет причинить и непременно причинит! Тогда рухнут все надежды Мэри на Грешемсбери, а самому доктору придется проститься с потаенной мечтой: от имени племянницы вернуть Фрэнку потерянное отцом поместье. И даже не год, а шесть месяцев могли принести несчастье. Все вокруг твердили, что Фрэнк обязан жениться на деньгах, и даже он, доктор Торн, – хотя глубоко презирал идею денег – не мог не признать, что как продолжатель старинного, но печально обедневшего рода, Фрэнк не имел права в столь молодом возрасте жениться на девушке без единого шиллинга за душой. Возможно, Мэри – его племянница, его любимое дитя – станет наследницей огромного состояния, но при жизни сэра Луи доктор не мог даже намекнуть об этом ни самому Фрэнку, ни сквайру. Что, если таким путем он обеспечит племяннице замужество, а потом баронет доживет до назначенного сэром Роджером критического возраста – двадцати пяти лет? Как тогда пережить разочарование и гнев леди Арабеллы?

«Никогда не загляну в ботинки мертвеца, ни ради себя, ни ради кого-то другого», – в сотый раз мысленно повторял доктор и снова обвинял себя в попытке это сделать. И все же один путь оставался открытым: доктор точно знал, что никому ни слова не скажет о завещании и сделает все, что в его силах, для сохранения и продления бесполезной жизни подопечного. Невозможно контролировать собственные желания, надежды и мысли, но поведение все же в человеческой власти.

– Послушайте, доктор, ведь не думаете же вы на самом деле, что мне грозит скорая смерть? – спросил сэр Луи, когда доктор Торн пришел к нему в очередной раз.

– Вовсе не думаю, а уверен, что если продолжите вести такое безобразное существование, то непременно себя убьете.

– А если на некоторое время откажусь от вредных привычек и стану жить по вашим заветам?

– Все в руках Господа, сэр Луи, но в этом случае дадите себе хоть какой-то шанс на выживание.