За пределами родного города жители Курси хвастались прекрасными магазинами, хотя дома, среди своих, имели обыкновение жаловаться друг другу на вымогательство со стороны соседей. Так, например, торговец скобяными изделиями, во всеуслышание заявлявший, что готов победить Бристоль в конкуренции за качество товара и опередить Глостер в борьбе за низкие цены, тайком покупал чай и сахар в этих крупных городах, игнорируя ближайшую бакалейную лавочку. В то же время бакалейщик в равной степени не доверял кастрюлям и сковородкам от местного коммерсанта. Иными словами, после открытия железной дороги процветание торговли в Курси прекратилось. Действительно, если бы терпеливый наблюдатель простоял на площади целый день, считая входивших в магазины покупателей, то удивился бы, что подобные заведения каким-то чудесным образом умудряются держаться на плаву.

А как изменился зеленый гостиничный двор, когда-то шумный, суетливый, полный жизни, а теперь замерший в летаргическом сне! Засунув руки в огромные карманы, по высокой траве медленно брел погруженный в воспоминания хромой конюх, размышляя о том, что в конюшне, где когда-то почти вплотную стояли несколько дюжин лошадей, сейчас скучала лишь усталая пара из упряжки омнибуса да отдыхали три жалкие почтовые клячи. А ведь прежде, собрав по двадцать зернышек овса из каждой кормушки, удачливый вор за день смог бы сэкономить целый конский рацион.

Я решил побеседовать с конюхом по душам, чтобы узнать мысли о неоценимых преимуществах, дарованных развитием науки и техники: как он оценивает железные дороги, паровые двигатели, телеграф, телеграммы и прочие новые срочные почтовые отправления, но старик равнодушно ответил:

– В былое время я отправлял с этого двора по пятнадцать пар лошадей в сутки, а сейчас не набирается пятнадцати и даже десяти пар за двадцать четыре дня! Помнится, у нас был граф – нет, не нынешний мыльный пузырь, а его отец, – так вот, когда тот ехал по дороге, то экипажи и всадники тянулись четыре дня кряду. Молодые джентльмены, учителя, гувернантки, леди разного возраста и положения, слуги – эти выглядели самыми важными, – потом сам граф с графиней, да пребудет с ними Бог. Деньги в те дни текли рекой! А сейчас…

Презрительное отношение, которое природный артистический дар позволил хромому конюху вложить в единственное слово «сейчас», в его устах прозвучало столь же красноречивым осуждением паровозов, как самые острые речи и памфлеты сторонников былой романтики.

– Только посмотрите на наш город, – горестно продолжил старик. – На улицах растет трава: разве это хорошо? Скажу вам, сэр, что часами стою возле ворот гостиницы и почти всегда с открытыми глазами. Вижу всех, кто входит в магазины и из них выходит. Так вот, никто не входит и не выходит: разве это хорошо? А посмотрите на омнибус! Будь я проклят… – В этой точке красноречие моего друга достигло кульминационной точки. – Будь я проклят, если хозяин зарабатывает на нем на подковы для своих лошадей! Да, будь… я… проклят!

Призывая на собственную голову небесную кару, конюх заговорил очень медленно, раздельно, приседая и одновременно размахивая правой рукой, прежде чем произнести слово. А закончив тираду, сосредоточил взор на земле и указал пальцем вниз, словно отмечая место исполнения наказания в том случае, если оно все-таки свершится, и, не дожидаясь завершения разговора, меланхолично побрел прочь, в сторону пустой, никому не нужной конюшни.