Солнце приблизилось к горизонту, когда мы уткнулись в отвесный утес, выходящий в море и, действительно, похожий на парус. Дальше пути не было. Это был тупик.

О возвращении назад мы и думать не могли. Света сидела, нахохлившись, на наших тюках и чемоданах, а я пытался придумать, как можно будет поставить палатку на узкой каменистой полосе. Настроение было мрачное, перспектива – неопределенная. Разворачивая палатку, я поднял голову, и тут в наступающем мраке, на верхушке утеса увидел человеческую фигурку. Я стал прыгать и кричать, как человек, потерпевший кораблекрушение. Нас заметили. Через десять минут к нам уже спешили по едва различимым уступам человек пять куповцев.

Встреча была грандиозной. Лагерь из восьми палаток был увешан плакатами в нашу честь, мясо жарилось на углях, кухоль с молодым вином ходил по рукам. В установке палатки и прочем благоустройстве нам даже не разрешили принять участие.

На следующий день мы включились в общую активную жизнь Прасковеевской щели. Море было рядом, так что большую часть времени мы проводили на берегу. Каждый вечер назначались дежурные на следующий день: носильщики, которые отправлялись вверх на гору, в греческую деревню Прасковеевка за хлебом, вином, овощами и консервами; повара (эта должность для избранных) и «костраты», ответственные за поддержание огня в костре и доставку хвороста (это общая повинность).

На склонах ущелья росли виноградники с удивительно вкусными и ароматными ягодами. Но они принадлежали пограничникам, находившимся в ущелье, которые ревностно относились к своему урожаю. Они были оснащены полевыми биноклями и засекали малейшую возможность посягательства на свое добро. Два поползновения были зафиксированы, и ребята были предупреждены, что в случае третьего нарушения КУПА будет выселена в 24 часа. Пользоваться плодами урожая можно было только ночью, в полном мраке, что было весьма сложно. Мы появились в лагере после второго предупреждения. Для установления нормальных дипломатических отношений была отправлена к пограничникам делегация в составе трех человек, туда вошел и я.

Мы принесли глубочайшие извинения за наших несознательных друзей, посетовали на трудную жизнь пограничников и убогое оформление их заставы. Я был представлен как художник, и тут же поступили слезные просьбы на стенгазету и стенд. Заказы были выполнены и статус кво восстановлен.

Недалеко располагался пансионат Академии наук, но они нас почему то боялись. Наш беззаботный растительный образ жизни порождал стремление к какой либо деятельности. Поэтому во всех своих начинаниях я всегда получал помощников. Окончив стенгазету и стенд, я вырубил и раскрасил огромного татема при входе в наш лагерь из рухнувшего когда то дерева. Покончив с татемом, я соорудил большие наземные солнечные часы. Одичавшие академики прибегали сверять по ним время. Вслед за часами я сделал пятиметровый купол Фуллера из тростника, на который набросил простыни и получил навес от солнца. После этого у нас уже появились седовласые академические сотрудники, тоже томившиеся от безделья и заинтересованные нашей деятельностью.

Но самый большой интерес у наших ученых соседей вызвала моя последняя работа.

К нам приблудилась симпатичная черепаха. Мы назвали ее Дунькой. Она реагировала на свое имя, и на крик «Дунька» поворачивалась и ползла к нам. Мы ее подкармливали всякими травками и молоком из сгущенки. Для того, чтобы она не сбежала, мы просверлили в ее панцире тоненькую дырочку и привязали ее на длинном шнурке. После этого я выкрасил яркими темперными красками квадратики на ее панцире. Они немного пожухли и приняли натуральный вид.

– До чего же природа многообразна, – восклицали ученые, фотографируя нашу Дуньку, которую мы представили, как восьмое чудо света.