– Невезение, – сказал он. – Просто полоса невезения. Нужно вырваться из нее.

Я не двигалась. Я слышала, как сильно бьется мое сердце, как будто оно хочет разбить вдребезги мою грудную клетку. Я медленно поднялась с кровати. Папа лежал без движения и молчал. По его дыханию я убедилась, что он снова уснул. Мое тело сотрясали рыдания. Я собрала все свои вещи и вышла из комнаты. Я хотела уснуть в своей постели. Я хотела умереть в своей постели.

На следующее утро меня разбудила Эмили. Я заснула вцепившись в подушку. Когда я открыла глаза, то увидела Эмили, свирепо смотрящую на меня.

– Папа зовет тебя, – сказала она. – Ты что, не слышишь его вопли в коридоре? Я что, должна тебя будить? Немедленно вставай, – приказала она.

Я посмотрела на подушку и мгновенно вспомнила его горячее потное тело. Я услышала его бормотание, его обещания и то, как он называл меня разными именами. Я снова ощутила, как его пальцы стискивают мою грудь, а его рот прижимается к моему. Не выдержав, я закричала. Я закричала так громко и неожиданно, что Эмили отшатнулась, разинув рот. Затем я начала бить подушку. Я колотила ее кулаками, иногда промахиваясь и ударяя по себе, но не могла остановиться. Я рвала на себе волосы и, прижав ладони к вискам, я снова кричала и кричала, затем стала колотить себя по бедрам, животу и голове.

Эмили достала из кармана книгу и начала читать, усиливая голос, чтобы заглушить мои крики. Но чем громче она читала, тем громче я кричала. Наконец, я охрипла, а горло пересохло, и я рухнула на кровать. Меня всю трясло, губы дрожали, а зубы стучали. Эмили продолжала читать надо мной Библию, затем она снова перекрестилась и удалилась, распевая гимн.

Она привела папу к дверям моей комнаты. Он стоял, опираясь на костыли, и смотрел на меня.

– В ее тело прошлой ночью вселился дьявол, – сообщила она ему. – Я начала его выводить.

– Гм, – сказал папа. – Хорошо, – сказал он и быстро вернулся в свою комнату. Он не потребовал, чтобы я вернулась. Вера и Тотти пришли повидаться со мной и принесли мне что-то горячее поесть и попить, но я ни к чему не притронулась, лишь попила немного воды утром и вечером. Я оставалась в постели весь этот и следующий день. Время от времени заходила Эмили, чтобы прочитать мне молитвы и спеть гимн.

Наконец утром третьего дня я встала, приняла горячую ванну и спустилась вниз. Вера и Тотти были рады видеть меня в добром здравии. Они обращались со мной, как с хозяйкой дома. Я говорила очень мало с ними. Затем я пошла к маме и просидела с ней большую часть дня, слушая ее выдумки и истории, наблюдая как она спит и читая ей один из любовных романов. Она жила какими-то странными всплесками энергии, иногда она поднималась, причесывалась, а затем снова ложилась в постель. Иногда она вставала, наряжалась, а затем быстро раздевалась и одевала пеньюар и халат. Ее странное поведение, ее безумие, казалось, успокаивали меня. Я чувствовала себя такой потерянной и подавленной.

Проходили дни. Папа все больше и больше передвигался самостоятельно. Скоро он уже ходил по лестнице на костылях и спускался к себе в кабинет. Когда он видел меня, то быстро отводил взгляд и находил себе какое-нибудь занятие. Я старалась не видеться с ним, а если такое случалось, то смотрела сквозь него. Он обычно бормотал что-то вроде «здравствуй» или «доброе утро», и я тоже что-то бормотала в ответ.

По какой-то непонятной причине Эмили тоже начала оставлять меня в покое. Она читала молитвы и время от времени просила меня прочитать что-нибудь из Библии, но она больше не преследовала меня со своими религиозными требованиями, как после смерти Нильса.

Я проводила большую часть времени за чтением. Вера научила меня вышивать, и я занялась этим. Я гуляла и ела в относительной тишине.