|
Я не ошибся. И я задумал тогда, что вот сейчас я поравняюсь с той женщиной, она обернется и заговорит со мной. Надо, чтобы она спросила меня о том, что ей так необходимо знать. Потому что ей очень нужно было что-то узнать. Я видел это по выражению ее лица, когда она оборачивалась к прохожим. Я замедлил ход, чтобы как можно дольше оттянуть ту минуту, когда я поравняюсь с ней. Могло ведь случиться, что она отвернется от меня, как она отворачивалась до сих пор от всех остальных, и тогда все бы погибло. Потому что если бы она отвернулась от меня, это значило бы, что я недостоин доверия измученной женщины, бредущей вдоль этой нескончаемой улицы Вожирар и оступающейся теперь чуть ли не на каждом шагу. Ужасно, если она отвергнет меня, как и всех других, если она не захочет заговорить со мной, как со всеми другими.
Я поравнялся с ней. Она обернулась ко мне, пристально вглядываясь в мое лицо. На вид ей было около тридцати лет. Мучительный путь, который она проделала не только ногами, но и всем своим существом, оставил резкий отпечаток на ее лице. Но глаза ее смотрели гордо и строго. — Простите, — сказала она, — вокзал Монпарнас? Вы не знаете, как мне найти вокзал Монпарнас? У нее славянский выговор, то, что принято называть славянским выговором, и чуть напевная интонация. Должен признаться, я ждал чего угодно, только не этого. Я видел, скольких людей она пропустила, не решаясь — в последний миг — спросить их о том, что ей необходимо было узнать. Я ждал совершенно иного вопроса, несравненно более важного. Но я взглянул ей в лицо, и в ее глазах, гордо и строго смотревших на меня, я прочитал, что сейчас это для нее самый важный на свете вопрос. Отыскать вокзал Монпарнас для нее сейчас вопрос жизни и смерти. — Конечно, — ответил я, — это нетрудно. И, остановившись с ней рядом, начал объяснять. Она стояла, не шелохнувшись, на тротуаре улицы Вожирар. Печальная улыбка скользнула по ее лицу, когда я сказал, что отыскать вокзал Монпарнас совсем нетрудно. Я тогда еще не знал, почему она так улыбнулась, я не мог этого понять. Я объяснил ей дорогу, и она внимательно слушала меня. Я еще не знал, что она еврейка, чуть позже она сама рассказала мне об этом, когда мы подходили к улице Ренн. И тогда я понял, отчего по ее лицу скользнула та мимолетная грустная улыбка. Где-то у вокзала Монпарнас должен быть дом ее друзей, там она сможет наконец немного передохнуть после долгого мучительного пути. Кончилось тем, что я проводил ее до самого дома, где жили ее друзья, у вокзала Монпарнас. — Спасибо, — сказала она, уже стоя в парадном. — Вы точно знаете, что это здесь? Она торопливо взглянула на номер дома, прибитый над входом. — Да, — ответила она, — спасибо за все, что вы для меня сделали. Я улыбнулся ей. Да, думаю, что тогда-то я и улыбнулся ей. — Стоит ли говорить о таком пустяке… — Это пустяк?.. — Ее брови изумленно взметнулись. — Я хотел сказать: найти-то было совсем легко. — Нет, — возразила она. Она снова оглядела улицу и прохожих. И я тоже оглядел улицу и прохожих. — Вы и без меня прекрасно добрались бы сюда. Она покачала головой. — Вряд ли, — сказала она, — сердце у меня совсем омертвело, навряд ли я добралась бы одна. У меня еще осталась одна сигарета, но лучше я закурю потом. — У вас омертвело сердце? — переспросил я. — Ну да, — сказала она, — сердце и вообще все. Я вся стала как мертвая. — Вот вы и добрались до места, — сказал я. Оглядев улицу и прохожих, мы улыбнулись. — Все равно это как день и ночь, — тихо сказала она. |
