Ни себе, ни детям. Если что — сразу иди к Рылееву, он тебе и заступник, и помощник.

   — Я не хочу, не хочу, я боюсь тут одна.

   — Кого же ты боишься, глупенькая моя?

   — Их. Их всех. Они ненавидят меня, презирают, хотят сжить со свету. Я боюсь. Тебя не будет, я одна против них.

   — Но я же тебе говорю...

   — Ах, ну что Рылеев? Что он один против них всех? Нет, я умоляю, возьми нас...

   — С детьми? Одумайся, что ты говоришь! Там фронт, там стреляют, там гибнут...

   — А здесь? Здесь разве не война — всех против меня, нас? Здесь если что и мешает им убить меня, так это ты. Но как только ты уедешь...

   — Катя, что с тобой сегодня? Любовь моя... поди ко мне, — он прижался к её волосам щекой. — Слушай, ты вся горишь. — Он потрогал её лоб. — Уж не заболела ли ты?

   — Мне холодно, Саша, обними меня. — Он обнял её крепко. Потом снял китель, набросил ей на плечи.

   — Ты вся дрожишь. Нет, ты положительно заболеваешь. — Он позвонил. Вошёл адъютант. — Скажи Рылееву, пусть срочно пошлёт за Боткиным.

   — Слушаюсь, Ваше императорское величество, — адъютант поклонился и вышел.

Александр уложил Катю на диван, укрыл её ноги кителем, присел рядом, обнял. Она положила ему голову на колени. Он стал покачивать её как ребёнка.

   — Ну, ну... Сейчас привезут доктора. Ты простыла, верно. Здесь так дурно топят. И из окон дует. Надо сказать Адлербергу, чтоб распорядился.

   — Они это нарочно. Чтоб погубить меня...

   — Ну что ты, Катенька, что за мысли у тебя сегодня... Ну кто же хочет погубить тебя. Они, верно, недовольны, но их можно понять. Наш свет лицемерен, они просто завидуют нам, а коль скоро не могут найти в жизни того же, так и злятся и делают вид, что негодуют. Простим им их слабость.

   — Я ненавижу их...

   — Зачем? Мы счастливы. Счастливый человек не должен знать злости и ненависти, иначе какой же смысл в счастье. Оно и даруется, чтоб любить не только предмет своей страсти, и всех желать видеть такими же. Ты же хочешь, чтоб и сестра твоя была счастлива, и Варя...

— Варя? А она разве несчастна?

12 апреля 1877 года. Особняк Долгоруковых.

В своей комнате Варя объяснялась с X.

   — Ты от меня бежишь, от меня...

   — Да нет же, Варя, я должен, я военный, а теперь война.

   — Но того, прежнего тебя ведь нет, ты же другой человек.

   — Какая разница, как меня звать, стрелять умею — и, слава Богу.

   — У тебя опять долги? — Он пожал плечами. — Большие?

   — Для меня большие.

   — Ну так останься, я заплачу.

   — Ты уже заплатила один раз, да, как видишь, без толку.

   — Ну так ещё заплачу, у меня есть деньги. Лучше деньгами, чем жизнью.

   — Я заколдованный, вернусь.

   — А коль война долго будет? Как же я?

   — Ты? Жила же ты без меня раньше, ну так ещё немножко поживи.