— А коль война долго будет? Как же я?

   — Ты? Жила же ты без меня раньше, ну так ещё немножко поживи. К тому же ты не одна.

   — Много ты понимаешь. Думаешь, сладко в наперсницах ходить? Жить чужими страстями, чужим счастьем? А моё когда?

   — Но зато ты приближена к самой вершине. Многие бы хотели на твоё место.

   — А мне-то что от этой высоты.

   — Ну так вон денег можно заработать, не работая.

   — Деньги... Деньги не сами по себе, их тратить интересно. А куда мне их тратить? Для кого? Я своей жизни не имею, своего будущего не знаю.

   — Ты вольна уйти, ты ж не крепостная.

   — И уйду. Вот скоплю миллион и уйду.

   — Миллион? Зачем тебе столько?

   — Чтоб твои долги платить.

   — Ты думаешь, я всегда буду в проигрыше?

   — Да. Потому что тебе в любви везёт. — И она обняла его.

31 августа 1877 года. Ставка императора под Плевной.

Александр сидел в небольшой комнате у открытого окна и при свете свечи писал письмо.

«Катенька, радость моя, сегодня ужасный день. Мы потеряли за два часа 14 тысяч солдат. При виде всего этого сердце обливается кровью, и я с трудом сдерживаю слёзы... Господи, помоги нам окончить эту войну, обесславливающую Россию и христиан. Это крик сердца, который никто не поймёт лучше тебя, мой кумир, моё сокровище, моя жизнь... Здесь, среди крови и смерти, оторванный от тебя, я загадал, что, если нам удастся закончить эту войну с честью, я награжу себя самой высокой наградой — возможностью жить подле тебя. Дай только Бог дожить до победы...»

Вдруг где-то рядом разорвался снаряд, взрывная волна швырнула занавеску внутрь комнаты, свеча вспыхнула и погасла.

11 декабря 1877 года. Зимний. Кабинет Александра.

Александр ходил по своему кабинету, иногда останавливался, брал в руки какую-нибудь вещь со стола или стены, словно здоровался. Адлерберг молча смотрел на него.

   — Ну вот и вернулся. Всё не верится. Неужели всё позади — весь этот ужас...

   — И вернулись победителем, Ваше величество.

   — А я, поверишь, Саша, не чувствую себя им, не чувствую. Нет радости никакой — только усталость. Кажется на много лет вперёд.

   — Вы только вернулись, Государь. Отдохнёте пройдёт. Вы же теперь среди близких.

   — Да, да. Кстати, вот что... Кто живёт надо мной?

   — На третьем этаже? — удивился Адлерберг. — Фрейлины Её высочества.

   — Пересели их куда-нибудь. И сделай там такие же, как здесь, три комнаты. И поставь между нами подъёмную машину. Чтобы сразу из моих покоев, минуя лестницу... Понимаешь?

   — Да, Ваше величество.

   — Мебель... Мебель всю убери, там будет другая, не дворцовая. Сделай это быстро, к новому году.

   — Я не спрашиваю Ваше величество, кто там будет жить...

   — И правильно делаешь. Чем меньше ты будешь знать от меня, тем лучше для твоего реноме, а следовательно, и для нашей дружбы.

   — Но вовсе скрыть это будет невозможно, Государь, — кухня, прислуга, охрана...

   — Но ты всегда сможешь сказать, что я с тобой это не обсуждал, и не покривить при этом душой.