— Я давал тебе указ о детях, — сказал он Рылееву, не поворачиваясь. — Если что со мной случится...

   — Государь, предполагая такое, вы сомневаетесь в моём усердии.

   — Александр Михайлович, дорогой, в твоём усердии не сомневаюсь, но оно не охранит меня от болезни или чего хуже. И от снаряда не охранит.

   — Какого снаряда, Государь? — удивился Рылеев.

Александр повернулся к нему.

   — Турецкого, мой генерал, турецкого. Мирной жизни, боюсь, осталось всего ничего.

   — Но если Ваше величество не хочет войны, кто же может объявить её?

   — Увы, Александр Михайлович, и Государь не всё может. Если общество на что устремится всеми помыслами, то тут уж ничего не поделаешь. А наш народ, похоже, впадает в националистическую горячку. Скажи мне, почему мы должны идти сражаться за свободу сербов и болгар? Почему мы должны класть за них свои жизни? Только потому, что мы тоже славяне? Но это же нелепица, чудовищная нелепица. Ведь раньше, чем славяне, мы русские, и уж если проливать кровь, то за русские интересы. Если бы на нас кто нападал, грозил бы игом — святое дело. А идти класть наши головы, чтобы наказать турок за болгар и сербов... Я с ужасом думаю об этом и с ужасом думаю, что, если восточный вопрос не решится мирным путём, нам придётся ввязаться в худшую из войн — религиозную...

   — Но, может быть, ещё удастся разойтись мирно?

   — Я каждый день молю об этом Бога, но наши все слои — от дворянства до крестьян — все жаждут мусульманской крови. Посмотри, о чём пишут все эти Аксаковы, Катковы, Самарины, — Александр кивнул на кучу газет, лежащих на столе. — Об исторической миссии русского народа. Посмотри, о чём мечтают в Московском Кремле. О Византии, о святой Софии, о Золотом роге. Они сошли все с ума... Воистину, не ведают, что творят. Поэтому, Александр Михайлович, — Александр снял со стола газеты и бросил их на маленький столик, — если мне придётся оставить столицу, то заботу о Екатерине Михайловне и детях кроме как тебе поручить некому.

   — Ваше величество могли бы и не говорить этого. Я, как и Ваше величество, не хочу войны, но буду рад случаю доказать свою преданность Вашему величеству — в столице ли, на фронте ли...

   — В столице, в столице, генерал. Ты ведь знаешь, что значит обеспеченный тыл для воина. В Кате и детях — моё будущее. А в этом указе — их будущее. Поэтому береги его как зеницу ока.

   — А скоро ли можно ожидать перемен в нашей мирной жизни?

   — Боюсь, что скоро...

24 марта 1877 года. Зимний. Кабинет Николая I.

Катя, сидя в кресле, плакала, Александр мерил шагами комнату, иногда останавливаясь перед ней.

   — Я должен ехать, Катя, я должен.

   — Но ты же говорил, мы никогда не расстанемся.

   — Ангел мой, любовь моя, я брал тебя с собой всюду, но не на войну же.

   — Я смогу, мне так будет спокойней.

   — Нет, нет, Катенька, даже и не думай об этом. Я солдат, для меня это привычно, а ты... Ты же наш ангел — мой и детей. Ты должна ждать меня, охранять наше гнездо. Хотя, признаюсь, как подумаю, что столько времени без тебя придётся — руки опускаются. На что я ненавидел войну, бессмысленную гибель неповинных людей — казалось, больше некуда. Но теперь, когда она ещё и разлучает нас, я ненавижу её во сто крат больше.