|
Она предрекала, что мирное население понесет жертвы, неслыханные для Европы со времен Тридцатилетней войны, и это тоже сбылось, правда, в таком масштабе, какого, при всем ее пессимизме, не могла вообразить себе даже генерал-мать. Она говорила о склонности современных государств превращать войну в политику, а политику в войну против гражданского населения и при этом не боялась открыто назвать преступников. Она сказала, что испанским, итальянским и немецким сестрам придется бросить вызов их правительствам ради исполнения обетов, а также, вопреки сложившемуся обыкновению, работать тайно. Ну а под конец заявила, что умирает, и предложила съезду выбрать ее преемницу. На следующий день орден избрал третьей генерал-матерью общества Элизабет Марию Сапенфилд, а тремя днями позже Отиль Роланд завершила свой славный и изумительный, словно сказка, земной путь. Уроженка социального дна Парижа, воровка и проститутка в двенадцать лет, коммунарка и убежденная атеистка в шестнадцать, она осталась в людской памяти символом возможности возрождения через любовь. И знаком прозорливости и мудрости основательницы, усмотревшей в ту пору, когда едва ли кто-то мог увидеть в Отиль что-либо доброе и хорошее, возможность милостью Господа спасти ее для жизни, славы и служения. Когда некоторые церковники указывали на сомнительное прошлое Отиль и неуместное, по их мнению, рвение, с которым общество привлекало к работе уличных девиц, основательница со свойственной ей язвительностью отвечала: «Я могу научить благочестию, я могу привить навыки, но храбрость даруется Богом. В нашем деле храбрость необходима, а как раз гризеткам ее не занимать». Из книги «Преданные до смерти: История ордена сестер милосердия Крови Христовой». Сестра Бенедикта Кули (ОКХ), «Розариум-пресс», Бостон, 1947 г. Глава двадцатая Они оба находились в постели Лорны, хотя не могли вспомнить, как там оказались. Лорна забросила на него ногу. Она жалела, что проснулась, хотела бы все вычеркнуть из памяти, но больше всего желала близости с Джимми. Каждое соитие теперь воспринималось ею как последнее, кто знает, как скоро болезнь лишит ее способности заниматься сексом. — Послушай, у нас проблема, — сказал Паз. — Ты больше меня не хочешь? — Нет, еще как хочу. Но мы должны позаботиться об Эммилу. Они явятся по ее душу, и она исчезнет. — Власти не могут так поступить. — Могут. Они объявят ее террористкой из-за той истории с наркотиками и стрельбой, в которой она была замешана. Вдобавок она имела какое-то отношение к погибшему суданцу, а Судан — центр терроризма, так что им ничего не стоит сочинить какую угодно историю. Соединенные Штаты нынче не те, в гробу они видали «habeas corpus». Придется нам с тобой ее выручать. — Джимми, это безумие. — Думаешь? Погоди секундочку. Он выскользнул из кровати, вышел из комнаты и вернулся несколько мгновений спустя, босой, но в брюках, футболке и с конвертом в руках. — О господи! — воскликнула она, увидев снимки. — Ага. Ничего хорошего. Намек на то, что они могут разобраться с нами в любой момент. Это ясно, чего я не могу понять… — Я видела человека, который сделал эти снимки. На пляже. Ты спал, а я заметила мужчину на лодке, шарившего по берегу дальномерным объективом. — А ты узнала бы его, увидев снова? — Может быть… вероятно… у него были рыжие волосы. О господи, Джимми! Что нам делать? — Нам нужно найти этих типов, выяснить, из-за чего сыр-бор, зачем они убили араба и Уилсона и почему так сильно хотят заполучить признания Эммилу Дидерофф. |
