|
Я плакала от боли. Она внимательно меня осмотрела, прощупала низ живота и принялась осматривать мою промежность: потом был запах и резкая боль. Я взвыла, и от боли, и от непонимания — что же со мной неладно? — И давно ты беременна? — спросила она, поднимая голову над моим животом. — Да вы что, спятили? Ничего я не беременна! — Теперь уже нет, но была беременна, и у тебя случился выкидыш! Она обрабатывала мою промежность, а на меня, едва утихла боль, накатила тошнота. Сестра дала мне какие-то таблетки, я проглотила, запила стаканом воды и потянулась за своими окровавленными джинсами. — Как тебя зовут? Я назвалась Эмили, она тоже представилась. — Занимаешься проституцией? Ну, ничего себе вопросик от монахини! Я совсем уж было собралась что-нибудь сбрехнуть, но неожиданный, незнакомый импульс оттолкнул ложь прочь. Да, сказала я, но теперь брошу. Хорошая девочка, похвалила она, и в тот самый момент я поняла, что это правда. Она вручила мне флакон, сообщив, что у меня лобковые вши и этот шампунь-инсектицид поможет от них избавиться, а еще я получила отксерокопированный список мест, где можно принять душ. В дверь фургона постучали. Она открыла, и внутрь сунулся старый бродяга с глубокой раной на лбу. Монахиня впустила его, а меня отодвинула в угол. Я села на ящик и стала смотреть, как она работает. С бродягой Тринидад говорила дольше, чем со мной, обращаясь к нему по имени: видимо, он посещал ее не впервые. От него воняло, и я удивлялась, как она может прикасаться к такому грязнуле, и неожиданно ощутила смутную зависть, разозлившую меня. Наконец заштопанный и перевязанный старик убрался, но поперли другие. Пара придурков, которым требовалась первая помощь, за ними мамаша с младенцем, тараторившая по-испански. Казалось, обо мне забыли. Возможно, я задремала и пришла в себя, когда она участливо обняла меня за плечи, спрашивая, есть ли мне куда пойти? Я сказала, что есть, и поинтересовалась, кто она такая: монахиня или еще кто? Тринидад сказала, что лучше называть ее сестрой, потому что настоящие монахини живут в монастырях, а она и остальные из ее ордена — в миру. Она и орден назвала, но мне это ничего не говорило: сомневаюсь, чтобы у нас в округе Калуга имелись хоть какие-нибудь сестры или монахини. Она ждала, когда я уйду, но мне почему-то не хотелось уходить от нее. Впрочем, что значит «почему-то»? Как раз это вполне понятно — Святой Дух впервые прикоснулся к пеплу, спрессованному вокруг моего сердца. Я указала на ее значок и спросила, что означает эта надпись. Значок представлял собой золотой крест на белой эмали с красным кровоточащим сердцем посередине, буквами UVIM на четырех концах креста и буквами SNSBS и FAM по золотому ободу. Она пояснила, что это первые буквы слов «Общество сестер милосердия Крови Христовой» и «Fidelis ad Mortem», а остальные буквы обозначают девиз, которому они следуют, — «Ubi uadimus ibi manemur», то есть «Преданные до смерти» и «Куда мы приходим, там остаемся». Должно быть, непонимание было написано на моей физиономии, потому что она сочла нужным растолковать: когда они решают отправиться куда-то и позаботиться о людях, они не оставят их, даже если им самим будет грозить смерть. Меня заинтересовало, неужели кому-то из них и вправду пришлось умереть, и она ответила, что таких наберется около сотни. В Майами? Она издала удивленный смешок, потом как-то странно, на восточный манер закрыла лицо руками и попросила у меня прощения. Нет, в других странах. Мы специализируемся в помощи людям, пострадавшим от войны, объяснила она и спросила, не хочу ли я пойти в больницу. Идти туда я отказалась и стала допытываться, что же она в таком случае делает в Майами, где нет никаких войн, не считая перестрелок между бандами торговцев наркотиками. |
