|
Он пугает ее, а голос у нее в голове твердит: «Дура, дура, дура, дура, ты сумасшедшая, сумасшедшая дура, брось это безумие, брось…» Этот голос ей хорошо знаком, он принадлежит ее отцу, для которого «безумием» являлось все, выходящее за пределы тусклого рационализма. Но слышен и другой голос: «Не будь дурой, Лорна. Это же глупо». Мертвая мама. «Не сходи с ума, Эмми, в этом нет ничего дурного». На самом ли деле он говорил это? Или она сама себе все понапридумывала? Не зацикливайся, Лорна… Джимми продолжает смотреть на нее, но теперь на его гладком лбу появляется крохотная морщинка. — С тобой все в порядке? — спрашивает он. — Да. Все прекрасно. Он дерзко ухмыляется. — Никто никогда не признается, что ему плохо, если только не истекает кровью. Почему так? Лорне не хватает воздуха, вдобавок подкашиваются ноги. Она тяжело опускается на тот же стул и снова слышит противный скребущий звук. Лишь прокашлявшись и отпив чаю, она наконец обретает голос. — Прости, мне правда жаль. Просто на меня столько всего сразу обрушилось. Нападение, убийца в моем доме, стрельба… труп у меня на дорожке. Она плачет, но, слава богу, не впадает в истерику: просто по ее щекам медленно текут слезы, которые она, чтобы не повредить макияж, осторожно промокает салфеткой. — Ну наконец-то, — говорит он. — В каком смысле? — Да в том, что когда что-то не задается или случаются неприятности, желательно от них отстраниться, это такой терапевтический прием. Тебе ли не знать, существуют ведь целые антистрессовые программы. А то я смотрел на тебя и боялся, что ты вот-вот слетишь с катушек. — Я и слетела, — бормочет Лорна, чувствуя, что дело тут не только в посттравматическом синдроме. Нет, это шевеление чего-то глубинного, того, с чем Микки Лопес так и не сумел справиться за два года сеансов. Она мысленно оправдывает Микки, обвиняя во всем себя. Но тут на это накладывается насилие и все, связанное с Эммилу Дидерофф, да еще странный человек в ее патио, привлекающий и отталкивающий одновременно. (Это тело! Эта пушка!) Все это разом разворошило илистое дно подсознания, подняв клубы страха и возбуждения. Но не объяснять же это копу. Лорна делает несколько глубоких вздохов, восстанавливая самоконтроль. Слезы высыхают. — Ну так что насчет Эммилу? — уточняет он. — Ты выходишь из игры или нет? — Нет! — чуть ли не выкрикивает она, но справляется с собой и продолжает более спокойно: — Я имею в виду… на данном этапе ей вряд ли стоит менять психолога. Произнося эти слова, Лорна отводит взгляд, поскольку они звучат несусветной ханжеской чушью. Но момент неловкости проходит, Паз садится. — Прекрасно. Хорошо. И теперь, когда мы все уладили, я должен сказать, что в этом деле ты показала высший класс. — Класс? — Ага. Налетчик сшибает тебя с ног, потом возле твоего дома начинается пальба, но ты не бегаешь кругами, не визжишь как зарезанная, а хладнокровно звонишь «девять-один-один», спокойно скрываешь существенную улику и сейчас, хоть и напугана, принимаешь правильное решение. И улыбка у тебя приятная. Спасибо. Она расплывается в улыбке, чувствуя себя идиоткой, и Паз отвечает ей кошачьей ухмылкой, с легкими огоньками в глазах. — Но, по правде говоря, — сознается он, — самое классное, что ты не стала расспрашивать меня, за каким чертом я приковал себя наручниками к кровати. — Психологов обучают деликатности. |
