|
Его раздражал этот взгляд, который, казалось, был устремлен куда угодно, но только не на него. «Конечно, — думал он, — она художница, и у нее большой талант. Но когда я с ней, она обязана думать обо мне и только обо мне». Эти мысли были несправедливы, и он это знал. Генриетта всегда мало говорила о своей работе, гораздо меньше, чем все его знакомые художники. Только редко она уходила в себя, думала о чем-то своем, и в такие моменты как будто бы совершенно забывала о нем. Это было ему понятно, но все равно невыносимо.
Как-то раз он серьезно спросил Генриетту, смогла бы ли она все бросить, если бы он ее об этом попросил. Очень удивленно она спросила: — Что значит «все»? — Все это! — Он уже упрекал себя за этот вопрос, не следовало его задавать, но он широким жестом обвел все, что находилось в мастерской. Он думал: «Она должна согласиться, это не будет правдой, я знаю, но ведь должна же она понять, что это мне так необходимо. Мне нужна эта ложь, для моего покоя! Пусть она скажет: „Конечно“, и мне будет совершенно все равно, что она думает на самом деле». Генриетта долго молчала, ее глаза приняли отсутствующее выражение, брови нахмурились, наконец, она ответила: — Конечно. Конечно, если бы это было совершенно необходимо! — Что вы хотите сказать, что вы подразумеваете? — Я не могу ответить точно, Джон! Совершенно необходимо, ну, как ампутация, например. — Значит, для вас это было бы жестокой хирургической операцией? — Вы рассердились? Какого же ответа вы ожидали? — Вы сами прекрасно знаете. Одного слова было бы достаточно — «да». Почему вы его не сказали? Всем людям вы хотите доставить удовольствие, а обо мне думать не хотите! Почему вы отказали мне в этой лжи? Почему? — Не знаю, Джон, не могу — и все. Я не могу… Он быстро ходил по мастерской, потом сказал: — Вы сводите меня с ума, Генриетта. Мне кажется, что у меня нет никакого влияния на вас. — Для чего вам это нужно? — Я не знаю, но я бы этого хотел. Я хочу быть первым. — Вы и так первый, Джон! — Нет. Как только я умру, вы с пылающими от слез глазами сразу же начнете лепить женщину в трауре или еще какое-нибудь выражение «Скорби»! Она тихо сказала: — Может быть, это верно!.. Да, вы безусловно правы… Но ведь это ужасно! — Она остановилась рядом с ним, в глазах ее был страх… Пудинг, как оказалось, сгорел. Герда поторопилась взять вину на себя. — Это я виновата, дорогой! Как это получилось, не понимаю, дай мне эту верхнюю сгоревшую часть. Джон не ответил. Пудинг сгорел, потому что он задержался у себя в кабинете. Потому что предавался там этим нелепым мыслям, потому что он думал о Веронике, Генриетте и мамаше Крэбтри. Вина лежала исключительно на нем. Но это упрямство Герды — зачем ей есть сгоревшую часть? Для чего эта игра в страдание? Почему Теренс смотрит на него круглыми удивленными глазами? Почему Зена все время фыркает? Почему они все такие противные? Его гнев в конце концов обрушился на Зену. — Ты можешь, наконец, высморкаться? Герда вмешалась: — Я думаю, дорогой, что у нее насморк. — Нет! Вечно ты воображаешь, что они больны. Нет у нее никакого насморка! Герда вздохнула. Она никак не могла понять, почему ее муж, жизнь которого целиком посвящена чужим болезням, может быть совершенно безразличен к здоровью своих родных. Он даже не допускает мысли, что кто-то может заболеть и в его семье. Зена важно заявила, что до завтрака чихнула восемь раз. |
