— Взгляните, майор!

Жандармы, окружившие захоронение, расступились, давая ему дорогу. Взгляды присутствующих были обращены на почти полностью отрытое тело Никола. Рядом виднелись длинные темные волосы и рука с маникюром красного цвета. Шанталь.

В мертвой тишине раздавалось лишь щелканье фотоаппарата. Кадры еще одной сцены преступления. Ферсен почувствовал усталость. Потом, как это бывало не раз, в нем закипела ярость. Нет, он не сложит оружие, пока не найдет чудовище, которое оборвало эти молодые жизни.

Его внимание привлекла одна деталь. Под телом Никола белел небольшой клочок бумаги. Люка приказал продолжить откапывание тел и обнаружил разрозненные, успевшие пропитаться влагой листки, которые, очевидно, были сброшены в могильник вместе с жертвами. Несмотря на расплывшиеся чернила и почти нечитаемый текст, по оборванным краям он догадался, что это страницы, отсутствовавшие в журнале с личными записями старика Перека.

Мари, которую вертолет должен был доставить на континент, пришли проводить многие из жителей острова. Ветер, поднявшийся от лопастей пропеллера, трепал их волосы и одежду. Она все еще была без сознания. Люка, не столько из профессионального интереса, сколько из желания немного отвлечься, всматривался в лица людей, но они оставались непроницаемыми. Правда, среди присутствующих он заметил Риана, искренне опечаленного. Первыми ушли Гвенаэль и Ивонна Ле Биан. У женщин была одинаковая походка — энергичная и решительная. Кермеры, раздавленные горем, оставались дома: они потеряли сына и внука, второй их сын скрывался неизвестно где, а дочь находилась в коме. Похоже, несчастье сделало их семью своей мишенью. Когда вертолет скрылся за линией горизонта, Люка почувствовал себя очень одиноким. Он был полицейским, а значит, ему приходилось проникать в самые потаенные уголки человеческой души, расшифровывать их, стараться понять, и это всегда захватывало его до страсти. Для такого ремесла не могло быть ничего лучше одиночества, но… этим вечером все складывалось как-то уж очень тяжело.

Из-за стеклянной перегородки Ферсен смотрел на Мари, привязанную ремнями безопасности к больничной койке. Глаза ее были закрыты. Врач уверял, что она не испытывала страданий, но не мог с определенностью высказаться насчет ее состояния: она находилась в коме уже более суток, и это могло длиться не только дни, но и месяцы.

— К такому результату обычно приводит эмоциональное потрясение, слишком сильное, чтобы вынести его в сознательном состоянии. Теперь от нее зависит, когда она захочет из него выйти.

— Ремни обязательны?

— Иногда она бывает возбуждена и может себя поранить.

Люка отвернулся. Ему трудно было видеть Мари неподвижной. Он любил ее живость, даже вспыльчивость и гневливость. Как это на нее не похоже — спрятаться, как в кокон, в бессознательное состояние, отказаться от поисков истины! Еще немного, и он бы на нее накричал, давая выход своему отчаянию.

Его размышления прервал врач:

— Она, кажется, собиралась выйти замуж за Кристиана Бреа, я не ошибаюсь? Может, стоило бы его предупредить?

«Куда лезет этот кретин?» — подумал Люка в раздражении. Он сухо ответил:

— Семья Кермер отправила ему сообщение на бортовой компьютер.

В это время Кристиан Бреа находился в Плимуте, где шли последние приготовления к началу гонки. Несмотря на официальное распоряжение не касаться происходящего в Ландах, средства массовой информации не скупились на похвалы своему герою, чья свадьба расстроилась из-за траура в семье невесты, воспевая его исключительное мужество.

Твердым шагом Кристиан направился к яхте, не обращая внимания на толпу журналистов, не замечая вспышек фотоаппаратов, отсеивая на ходу лишь ту информацию, которая была полезна для его гонки.