— А вы у него дозволения испрашивали? Умник!

— Не спрашивал. Доложили.

— Кто?

— Наши. Он приучал.

Это я понимаю. И верю безоговорочно.

Помню — как же! — мое «разделяй и властвуй», Антоново радостное «будут стучать?». Речь шла о том, чтобы разделить наши службы безопасности. Но он, конечно, играл в те же игры — со своей.

Стучали-с.

— А что во-вторых?

— Во-вторых… Я все равно проверил.

— И?..

— Нет такого человека.

— То есть как это нет?

— В смысле, установочные данные — липа.

— Вымышленные?

— Да нет. Но этот… настоящий Караваев на самом деле умер. Два года назад. Такой был тип… на игле. Короче, передоз. И — крышка.

— Это точно?

— Точнее не бывает.

И снова — верю.

Но разве от этого легче?

Визит в таинственный замок обрастает подробностями. Еще более таинственными.

Чтобы не сказать больше.

Теперь вот возник оживший покойник-наркоман. Или двойник. Или некто, пожелавший скрываться под именем покойника.

Последнее, разумеется, наиболее вероятно.

Вероятно также, что это было желание Антона.

Но зачем?

Кого понадобилось инкогнито тащить с собой, если в той последней поездке Тоша всерьез собирался свести счеты с жизнью?

Ступить наконец на последнюю ступень чертовой лестницы. Нижнюю или верхнюю, кто теперь разберет?

«Пора наверх. То есть — вниз. И черт бы с ним! По крайней мере все ясно» — кажется, так. Я запомнила дословно. Такие вещи вообще врезаются в память.

Намертво.

Впрочем — что это я? Толкую о том, что рассудок покойного напоследок повредился окончательно. Сама, между прочим, страдаю тем же недугом.

Помешательством.

Оно, зеркальное отражение моей загубленной юности, — она, девица, которую по-прежнему не желаю обозначать никак иначе, ничего не сказала о спутнике. И напротив — совершенно определенно заявила: они были вдвоем.

Солгала? Или на самом деле не знала?

Он ведь даже летел в другом салоне. Эконом-классом. Майка никогда не ошибается.

Стало быть, голый Антон ночами…

Меня разбирает смех.

Тоша сменил ориентацию? И выходит — несчастная девица терзалась ревностью не напрасно. Ошибалась бедняга в самой малости. Да какая, в конце концов, разница — любовник, любовница? Эдаким-то — ректальным — способом все едино.

Потешаюсь уже от души.

Бедный Гена тем временем, как в трех соснах, окончательно заплутал в трех собственных извилинах. Молча взирает на мое безудержное веселье. С нескрываемым ужасом.

— Не обращайте внимания, к вам это не относится.

— Я могу идти?

— Да. Свободны.

— Значит, все-таки едете?

— Теперь-то уж определенно.

Разумеется, он ничего не понимает.

А я? Немногим больше. Вопросов только прибавилось.

Кто — к примеру — избранник?

Персона настолько значительная, что — по чужим документам? В эконом-классе?

Фантасмагория.

Антон, конечно, был большим охотником всевозможных мистификаций. И мастером. Любил напустить таинственного туману даже в самых незатейливых ситуациях. Обожал само действо. Процесс. Полутона, полунамеки, полутени. А за ними — загадочное, пугающее, но одновременно манящее — нечто…

Выходит — всего лишь излюбленная схема?

Неужели так просто?

А повесть, фантазия, роман — как ни назови? То, что писано перед смертью.