И собственно, смерть?

Почти предсказанная, если вдуматься. Чем-то похожая на ту, что чудом миновала меня.

Голова идет кругом.

Ехать! Хорошо бы немедленно.

Никаких тебе — к черту — психоаналитиков и экстрасенсов.

Нет больше времени.

«Терпежу» — как говаривал покойный.

Сорок восемь часов — целая вечность.

Идет дождь.

Утренний рейс «Air France» отчаливает из хорошо промытого, удивительно чистого и — небывалое дело — почти безлюдного Шереметьева.

Возможно, впрочем, дело в том, что еще очень рано.

— Я не пойду через VIP.

— Там все заказано.

— Не сомневаюсь. Но не пойду.

Последняя наша беседа состоялась совсем недавно, но тон в отношении охранника заметно смягчился.

Я больше не злобствую и не упорствую, но Гена по-прежнему обескуражен.

Смятен, кандалами прикован к сотням специальных и общепринятых правил и норм, подчиняться которым обучен на протяжении жизни.

А более — ничему. Ну да и Бог бы с ним.

Кандалы — однако ж — тянут свое.

— Там провожающие.

Про-во-жа-ю-щие.

Забытое теплое слово.

И немного щемит в груди: пустой перрон, такой же чистый, как теперь бескрайнее поле Шереметьева, и легкая туманная дымка витает вокруг — прощальное дыхание минувшего дождя.

А в ней — люди.

В допотопных, набрякших влагой макинтошах, блестящих пластиковых накидках с капюшонами, у женщин — кокетливо схваченных у талии узкими ремешками. Кое-кто — совсем по старинке — в непромокаемых плащ-палатках цвета хаки.

Но все — с зонтами. Уже ненужными.

Неуклюжие, все как один, они мешают прощаться.

А все и так и без того суетливо, скомканно, бестолково.

И главное наверняка так и не будет сказано, зато про всякие глупости — горячие пирожки в верхнем пакете и соль в баночке из-под пилюль — станут кричать еще долго вслед уходящему поезду.

И долго, остервенело замашут платками.

И вот уж локомотив растаял в дымке, оставив после себя острый запах мазута, чего-то еще — чему названия никак не придумают, но всем хорошо известного: мимолетного, вокзального.

И грустно будет ступать восвояси, не слишком старательно переступая лужи, независимо от возраста и близости того, кто только что растворился в туманной дали.

Потому как с раннего возраста человеку на бессознательном уровне доступна простейшая истина о том, что нельзя в одну и ту же реку — дважды.

И значит, не будет уже никогда в природе ничего точно такого же. Туманного перрона и запаха вокзального, неповторимого, тогдашнего. Не случится.

Но что это я?

Каким лирическим ветром навеяло умильное видение далекого детства?

В эту реку — уж точно — хода нет.

А там за стеклянной стеной, гордо несущей на мерцающей поверхности громкую аббревиатуру VIP, нынче совсем другие провожающие: им не зябко, не холодно, не жарко.

Им — никак.

И распахнутые зонты — ясное дело — смотрелись бы атавизмом.

Они собранны и расслабленны одновременно. Внешне — много трудов прилагают, дабы изобразить безразличие ко всему, что творится вокруг. И — ко всем.

Знаю я эти VIP-игры, VIP-гримасы, VIP-представления.

Невидимые миру слезы.

Узок круг, потому всем — или многим по крайней мере — безумно интересно: кто летит, куда, с кем? Дам, разумеется, в большей степени интересуют спутницы именитых персон, туалеты, дорожные сумки и чемоданы, аксессуары. Особая статья: дети — хороши ли, умны, умеют ли держаться, туда ли следуют, куда должны, по общему мнению?

Безгранично жизнерадостными кретинами выглядят только иностранцы — эти наконец возвращаются восвояси, к привычному.