По пути на станцию ей бросился в глаза плакат на газетном киоске: «Сегодня Мосли обратится к нации по телевидению». Она купила выпуск «Санди таймс», тоже принадлежавшей теперь Бивербруку. Там сообщалось, что вернувшийся из Германии премьер и министр внутренних дел выступят с обращением в семь часов – и больше никаких подробностей. Цветная вкладка внутри номера рекламировала последнюю парижскую моду для мужчин: облегающие пиджаки с короткими лацканами, на военный манер. «Эсэсовский китч» – так прозвали этот стиль в народе.

Поездов по воскресеньям пускали меньше, Саре пришлось ждать совсем уж долго – полчаса под открытым небом, так что она замерзла. Хорошо, что она надела толстый свитер и новое серое зимнее пальто, хотя широкие, по моде, рукава оставляли запястья голыми. Немногочисленные люди, стоявшие на платформе, поглядывали на часы и цокали языком. Иногда во время таких поездок к Саре на «Уэмбли» подсаживалась миссис Темплман. Раз с поездами проблемы, подумала Сара, меньше шансов столкнуться с ней и слушать ее болтовню по дороге до «Юстона». Когда поезд наконец прибыл, она вошла в ближайший вагон, хотя он предназначался для курящих. Напротив нее сидел пожилой мужчина в шапке и шарфе – рабочий, судя по тяжелым, подбитым гвоздями сапогам. Он покуривал трубку и был окружен клубами ароматного синего дыма. Отец Сары всегда любил трубку, и запах ее не смущал.

Ей не повезло: когда поезд подошел к «Уэмбли», Сара заметила на платформе миссис Темплман, высокую, дородную, в толстом пальто, круглой меховой шапке поверх завитых волос и с лисьим манто на шее. Она увидела Сару, махнула пухлой рукой, устремилась к ее вагону и наконец плюхнулась на сиденье напротив нее.

– Привет, дорогая! Господи, сто лет пришлось ждать.

– Мне тоже. На платформе было жуть как холодно.

– Говорят, это самый холодный ноябрь за многие годы. Будем надеяться, что зима сорок седьмого не повторится. Тогда все трубы перемерзли. – Миссис Темплман говорила, как всегда, громко, отрывисто. Она поправила манто, и лисьи глаза устремили на Сару стеклянный взгляд. – К комитету все готово, дорогая?

– Да. Цены здесь. – Сара похлопала по сумочке. – Если сегодня все одобрят, завтра я смогу размещать заказы.

– Плохо, что приходится собираться в воскресенье. Все в такой спешке после церкви.

– Это неудобно, но я думаю, что мы должны угодить мистеру Хэмилтону.

– Он щедр. Господи, тут настоящий чад, правда?

Миссис Темплман с укором посмотрела на человека с трубкой. Тот коротко улыбнулся и повернулся к окну, испустив новый клуб дыма.

– Это вагон для курящих, – спокойно пояснила Сара.

– Да, разумеется. Я и сама не прочь выкурить сигарету вечерком, но мой муж… – Она оборвала фразу, когда поезд резко затормозил; обе женщины подпрыгнули на сиденьях. – Боже мой, ну что еще? Мы опоздаем…

– Должно быть, проблема на линии.

Сара выглянула в окно, подумав, что навстречу им не прошло ни одного состава. Они еще не въехали в туннель, остановившись на каменном мосту, с которого открывался вид на ряды стоящих вплотную домов, сложенных из покрытого сажей желтого лондонского кирпича. Из труб поднимался серый дым, во дворах сушилось белье. На одной из стен красовался большой плакат: «Покупай государственные облигации – вкладывай в наше общее будущее». На улицах почти не было народа – воскресенье. Старьевщик вел под уздцы тощую гнедую лошадь, тянувшую повозку с мебелью и ворохом тряпья. Саре вспомнился такой же торговец, наведывавшийся на их улицу, когда она была девочкой; мать давала ей пенни для старьевщика, и тот разрешал погладить лошадь. Теперь кентонский дом навещали коммивояжеры в костюмах, продававшие пылесосы и холодильники по новомодной схеме, в кредит.