– Знаю.

По телевизору показывали, как в Норвегии валят гигантскую ель, ежегодный дар Британии, – через несколько недель дерево воздвигнут на Трафальгарской площади. Когда могучий ствол рухнул, взметая облачка снега, премьер-министр Квислинг захлопал в ладоши. Сара знала, что вид этого человека пробудит в Дэвиде воспоминания о норвежской кампании 1940 года.

– Мне завтра утром нужно на работу, – сказал он. – Это всего лишь встреча. Скука. К обеду буду дома.

– Хорошо, – со вздохом сказала Сара.

– Я устал. Пойду в постель, – продолжил Дэвид. – Но это не значит, что ты должна укладываться. Побудь внизу, если хочешь.

Поздним утром в субботу, возвращаясь после встречи с Джексоном, Дэвид испытывал тяжелое, гнетущее чувство. Саре не следовало знать о звонке Фрэнка, а что касается воскресной поездки в Бирмингем, то она должна была думать, что муж отправился в другое место.

В Нортгемптоне у Дэвида жил двоюродный дедушка, помогавший его родителям, когда те только перебрались в Англию. Он владел небольшой строительной компанией; теперь это был старик восьмидесяти с лишним лет, бездетный вдовец. Отец просил Дэвида приглядывать за дядей Тедом, и Дэвид навещал старого ирландца пару раз в год, как правило в одиночку – дядя славился своей раздражительностью. Дэвид придумал легенду: Тед упал и угодил в больницу. Фрэнк, по словам Джексона, собирался звонить в субботу между четырьмя и пятью вечера, и это нужно было представить как звонок дяди.

– Как мне помешать Саре взять трубку? – спросил Дэвид у Джексона. – Телефон стоит в спальне, а что мне там делать в четыре часа в субботу?

– Недомогание, – предложил тот. – Но не такое, которое помешает отправиться в поездку на следующий день.

Утром в субботу, после завтрака, Дэвид отправился в сад – смести листву. В очередной раз выдался холодный, промозглый день. Сара вышла с шарфом на голове, в старом пальто, и помогла ему сгрести мокрые листья в кучу. Они разожгли огонь, и тонкая струйка дыма поднялась в неподвижный воздух. Щеки у Сары раскраснелись от морозца – минуло много времени с тех пор, как они делали что-нибудь вместе. Выглядела она просто прелестно, работа отвлекла ее от забот. Сара такая добрая, такая честная. У Дэвида все сжалось в груди от смешанного чувства вины и симпатии.

В половине первого Сара ушла готовить обед. Оставшись один, выкапывая из клумб засохшие растения, Дэвид размышлял: что же такого, черт побери, мог узнать Фрэнк? А может, он ничего не знает? Может, его хрупкий рассудок в конце концов не выдержал? Нет, едва ли, раз американцы хотят его заполучить. Ему ненавистна была мысль о том, что Фрэнку грозит опасность, что на него ведут охоту. Он сам уже много времени жил в опасности.

Вспомнилось, как они с отцом стояли на оклендском причале в 1946 году, дожидаясь посадки на корабль в Англию, когда истекло время его работы в Новой Зеландии. Сара ушла в дамскую комнату.

– Говорят, в Англии выдалась скверная зима, – сказал отец Дэвида. – Впрочем, когда вы туда попадете, она уже закончится.

– Да, мы перенесемся из лета прямо в весну.

– Оставайтесь здесь, Дэвид, – сказал вдруг отец. – В Англии дела идут все хуже.

– Папа, мы справимся. Мы с Сарой считаем, что это наша страна и мы должны жить там.

– Есть причина, сынок, по которой ты там жить не должен. Не в такие времена, – тихо возразил отец. – Здесь же она не играет никакой роли.