В прихожей стояли упакованные мамины чемоданы…

Барабаны смолкли, когда Страж повернул ручку; он приотворил, а затем распахнул дверь. Глазам предстала сцена из той ночи.

Избегая кошмара, будто запечатленного стоп-кадром, взгляд испуганно метнулся к репродукции «Мира Кристины» Эндрю Уайета, криво висевшей над кроватью; затем что-то плеснуло, и комната ринулась на гостя.

Цвета, образы, вкусы пронизывали неудержимым головокружительным вихрем. Ночная влажная духота — казалось, ее можно потрогать — навалилась могильным камнем. Пронзительный вой, звучавший в ушах, стискивал сердце, словно чья-то лапа. Все чувства взбесились и произвольно вели перекрестный огонь.

Чередой возникали невыносимо яркие образы: мамина голова свесилась с кровати… сквозь кровавую, пахнущую ластиком маску блестят перламутровые зубы… от глаз на запрокинутом лице исходит чернильный вкус хинина… коврик забрызган серо-розовыми ошметками отцовских мозгов… под потолком плавает дым… пахнет порохом, зелеными яблоками и сухим шелестом крыльев сонма жуков.

Нет сил пошевелиться, переступить порог и посмотреть, кто там еще… Но кто-то есть…

Теперь он в этом уверен.

Наваждение исчезло, комната опустела, но дверь не закрывалась, словно ее удерживали изнутри. Упершись плечом в косяк, Страж потянул ее изо всех сил, и тогда дверь вдруг легко захлопнулась, а он опрокинулся навзничь. Оглушенный, он лежал на пустой площадке, на миг переполнившись восторгом полнейшей уверенности.

Он понял, что оправдан.

Не каждому повезет найти свою стезю. Вначале надо понять и принять насмешку, скрытую в сути любого прогресса: в принципе, развития не существует. Страж раскусил истинный смысл своей жизни лишь после того, как его настигло прошлое, которое ему велели забыть.

Теперь он понял: как ни старайся, другим не станешь. Можешь сколь угодно перетасовывать карты, полагая, что тем самым изменил сдачу банкомета; можешь приноравливаться к изменяющимся обстоятельствам, воображая, будто растешь нравственно и духовно. Можешь гнаться за богатством и счастьем, можешь исповедовать евангелия самосовершенствования и возрождения, можешь завернуть свою веру в стяг — все это самообман. От колыбели до могилы ты останешься неизменным.

Единственная задача — быть самим собой.

Знаешь, что я думаю? Наверное, стремление отомстить всегда жило в тебе… но ты этого не сознавал, пока был кем-то другим.

Еще два года назад его жизнь была иной — тихим и относительно успешным прозябанием, основанным на лжи. Он был невидимкой. Никто не знал его настоящего имени, его подлинного происхождения. Он никогда не говорил о том, что с ним стало после смерти родителей, когда все мгновенно и окончательно рухнуло, когда из идиллического отрочества на груди любящей семьи его швырнуло под опеку равнодушной бездетной пары. Прибытие в среду новых «родичей» сопровождалось сожжением прошлого. Ему не разрешили взять что-нибудь из старой жизни. Ни семейных фотографий, ни книг, ни писем, ни игрушек — никаких воспоминаний. Ему запретили говорить и даже горевать о том, что случилось.

Той ночью в тебе что-то умерло… Знаю, дружище, я же там был и все это не раз слышал. Не пора ли нам к чертям убраться из этого мавзолея?

Когда два года назад умерла бабушка, он хотел слетать в Нью-Йорк попрощаться с ней (в то время он жил в Европе), но потом решил — бессмысленно. Зачем ворошить воспоминания, отданные кому-то другому? С бабкой он общался по телефону, она оставила ему солидную сумму, а Грейс Уилкс переслала кое-что из ее личных вещей. Среди них оказалось неотправленное письмо, написанное рукой матери.