Почему она ничего не сказала? Почему я не разглядел, что она испугана? Я часто спрашивал себя об этом. В то время я был весь в работе и совсем замотался, добавляя последние штрихи к сделке, доход от которой позволял больше никогда не тревожиться о деньгах. Наверное, дочь поняла, что я слишком занят, чтобы еще обременять меня своими проблемами. Это невыносимо.

И вот в той адской дыре, где ее настиг кошмар, я принял решение, которым связал себя как священным обетом. Прошло четырнадцать месяцев, и я мог не задаваться вопросом о его законности. Полиция ничего не добилась и закрыла дело, чем признала свое поражение. Я долго подавлял в себе гнев, и он дистиллировался в четкую холодную решимость. Во мне всегда жил голос, не позволявший сдаться; отныне все силы и средства я отдам на то, чтобы поквитаться за смерть Софи.

Я его разыщу, даже если на это уйдет остаток моей жизни.

Вдруг наверху что-то зашуршало. Сдержавшись, чтобы не схватить фонарь, я затаил дыханье и прислушался. Шорох прекратился, но через секунду показалось, что я слышу чье-то сопение.

Глаза уже привыкли к темноте. Сквозь отдушину купола я видел слабое свечение вечернего неба. Потом вдруг мелькнула тень, словно к ржавой решетке кто-то приник.

Стараясь не шуметь, я потянулся к фонарику. Затем вскинул руку и включил его, метя в середину потолка.

Луч ударил в цель. Я вгляделся, щурясь от яркой световой полосы. За решеткой что-то сверкнуло. Может, объектив камеры, или стекла очков, или чей-то глаз…

Голубоватый блик, который мгновенно исчез.

Уже через полминуты я был на верху кургана. Никого. Сердце мое колотилось; лучом я обшарил заросли — ничего необычного, никакого шевеления.

В кустах я без труда нашел вентиляционную отдушину, прикрытую тяжелым каменным колпаком. Никаких следов, что его сдвигали.

Но ведь мне помнилось, я вправду что-то видел.

Со стороны виа делла Скала застрекотал мопед. Я направил фонарик на край ограды, и тут мой телефон зашелся звоном, точно будильник.

Лора! Я совсем забыл, что обещал позвонить до семи. Не дожидаясь упреков, я сказал:

— Милая, прости… уже еду. Все в порядке?

Долгое молчание.

— У меня все хорошо. А у тебя?

Мужской голос, сипловатый и тягучий.

— Кто это? — Возникла нелепая мысль, что Лора не одна.

В трубке что-то глухо стукнуло, послышалось невнятное бормотанье.

Я взглянул на дисплей — пусто.

— Наверное, вы ошиблись, — сказал я.

— Не дергайся, Эд.

— Погодите, кто говорит? Отбой.

10

Страж отправил в рот полную ложку папарделле.

— Molto buono… превосходно, — кивнул он официанту, который подал блюдо и желал услышать вердикт. — Mille grazie, signore.

Теперь хорошо бы остаться одному и насладиться едой.

Домашняя лапша и кабанья подливка сочетались идеально. Вдогонку глотку вина двинулся терпкий мускусный вкус дикого хряка. Когда Страж пребывал в «чувствительном» настроении, от этого блюда багровело лицо, но сегодня, слава богу, обошлось. Здешняя кухня впечатляла сама по себе, и перебивать вкус пиротехническими эффектами было нежелательно.

Он занимал тот самый столик, за которым в тот вечер она сидела с отцом.

Может, спросить метрдотеля о супружеской паре высоких спокойных англичан, которая обедала здесь вчера вечером? Столик тот же? Любопытно, но нельзя привлекать к себе внимание. Каково было бы, если б сейчас Эд и Лора вошли в ресторан? (Листеры столик не резервировали — он проверил.