Бессчетное число раз я представлял, как все произошло. Убийца понял, что есть шанс, и прошмыгнул из темноты — на другой стороне улицы густая тень от магнолии. Здесь полно мест, где можно спрятаться.

Но так ли все было? Может быть, Софи кричала и сопротивлялась, пыталась добежать до калитки? По словам Морелли, она впустила «злоумышленника» во двор, потому что знала его. Виа Ручеллаи — тихая, хорошо освещенная улица: жилые дома, дорогой отель на углу и богадельня монахинь, окна которой выходят в сад Нардини.

Никто ничего не видел и не слышал.

Дубовая дверь, усеянная шляпками гвоздей, распахнулась, едва я прикоснулся к звонку. В обрамлении дверного проема старый консьерж Рутилльо казался деталью старинной картины: вытянутое замкнутое лицо, наполовину скрытое тенью. Старик был добр к Софи и разрыдался, когда давал показания следователю. Нынче я видел его на мессе.

— Вuona sera, signor Lister, — мрачно сказал консьерж.

К счастью, мой итальянский не позволил нам разговориться; через булыжный двор, освещенный цепочкой фонарей, мы прошли к саду, раскинувшемуся в таинственном хранилище тьмы.

Вечер был теплый и беззвездный. Я поблагодарил Рутилльо за фонарик и, следуя его указаниям, обогнул огромную чашу фонтана, а затем по ступенькам сошел к цветнику. Дом меня не интересовал.

Я видел его в прошлый раз, когда мы с Лорой забирали вещи Софи. Дочь твердила, что предпочла бы менее роскошное жилье, дабы ощутить «подлинную» Флоренцию. Была бы она жива, если б нашла пристанище по своему вкусу? Нашу опеку чрезмерной не назовешь, но Лора… нет, мы оба считали, что в этой привилегированной гавани покоя дочь будет в безопасности.

Лора рассказала о своем сне, в котором она брела сквозь анфиладу гостиных (всюду паркет «елочкой» и золоченые стулья вдоль стен), открывала двустворчатые двери и окликала Софи. Жена уверяет, что видела его задолго до убийства. Сомневаюсь, что можно полагаться на ее память. Но точно знаю — ни о каком предчувствии она не говорила… Хотя я тоже не во всем ей поверялся.

Лора знала о моем нынешнем визите. Хотелось, чтобы она была рядом, но никакие силы не могли заставить ее прийти на место, где у нас отняли нашего ангела. Место происшествия, как говорят в полиции.

Я шел по хрусткому гравию центральной аллеи, вдоль которой выстроились классические статуи — в луче фонарика возникали и вновь ныряли во тьму потрепанные временем аллегорические фигуры на мраморных пьедесталах. Никто не знал, здесь ли той ночью прошла Софи. Лабиринт дорожек, лавровых изгородей и вычурных цветочных бордюров не дал ни единой подсказки к тому, где она шла, как убийца сюда проник и как покинул сад.

В прошлый раз в грот меня не пустили — место преступления еще исследовали эксперты. Я только что вернулся из морга, где опознал тело Софи; оглушенный и совершенно выхолощенный невозможностью того что случилось, я стоял возле лимонария — строения с колоннадой, куда на зиму убирают лимонные деревья, — и смотрел в промозглую, огороженную полицейской лентой дыру, в которой копошились белые фигуры, похожие на опарышей.

Сейчас я пришел не за тем, чтобы успокоить дух Софи или самому примириться с утратой (фальшивость фразы «зарубцевавшаяся рана» меня просто бесит). Образ грота впечатался в мое сознание. Он был подобен угасающей звезде в центре моей вселенной, черной дыре, в которую засасывало мою жизнь.

Я хотел увидеть место, где над моей плотью и кровью сотворили вопиющую несправедливость… Казалось, я что-то недоделал.

Да, лично я.

Возле лимонария я остановился и прочесал лучом темные закоулки сада. Согласно ныне забытым правилам, его разбили еще до постройки дома; Софи рассказывала, что в этом был скрыт символический смысл — нечто вроде «тайной тропы из тьмы невежества к свету знания».