Ильгет умолкла, глядя в свою чашку. Господи, что же сделать, как ему помочь? Пита мрачно жевал пирог.

В чашке Ильгет на дне плавали мокрые кусочки мятных листьев, есть больше не хотелось, но невозможно было и встать, пойти, заняться чем-то. Пита еще не поел, да и привыкли они сидеть вот так вдвоем после обеда и ужина, подолгу. Они болтали, и при этом Пита ел и ел, очень медленно, но не переставая, пока не уничтожал все, что было на столе, а тогда начинал подчерпывать ложечкой сахар или подливал себе еще чайку.

— Могла бы родить от этого твоего… Арниса, - лицо Питы слегка перекосилось. Ильгет вспыхнула и онемела на несколько секунд.

— Он мой друг, - собственный голос показался ей чужим, - просто друг. Ничего больше. У меня не может быть с ним ребенка.

Она заплакала.

— Пита, ты не веришь мне?

Он слегка растерялся. Похлопал ее по руке. Потом посуровел и отодвинулся.

— Как ни странно, верю, - сказал он. Ильгет всхлипнула и потянулась за салфеткой. Высморкала нос.

— У нас не было ничего… никогда…

Я оправдываюсь, подумала она. А ведь я в самом деле не виновата ни в чем. А вот Пита… Но я же не могу его обвинить!

— Как ни странно, - с горечью сказал Пита, - я тебе действительно верю. У тебя с ним ничего не было. Вы слишком возвышенны для этого. Это я - грубый мужлан, которому нужен секс.

Ильгет смотрела на мужа расширенными глазами.

— О чем ты? Пита? Я не понимаю. Разве я такое говорила? Или имела в виду?

— Имела, конечно, - буркнул Пита, - для тебя секс всегда был грязью.

Ильгет молчала. Это была новость.

На самом деле она всегда чувствовала себя неполноценной какой-то в этом смысле. А те несколько ночей, что они провели с Питой сейчас, после его возвращения - положения не исправили. Все стало еще хуже. Раньше ей не было больно. Последние несколько раз ей приходилось терпеть, и раньше, до всего, она бы просто и не вытерпела этого. Теперь научилась. Научилась стискивать зубы, сжиматься и думать даже, что это еще терпимая боль, переносимая, что бывает хуже… только бы поскорее все кончилось.

Но никогда она не говорила, что секс - это грязь, и не думала так.

— Пита, - сказала она тихо, - я… я тебе уже сказала, что мне просто больно.

Она действительно ему об этом сказала. В перый же раз. Она даже вскрикнула, почувствовав спазм. То, что это спазм - понятно, и понятно, почему. Питу это не заинтересовало, и больше Ильгет о своей боли ничего не говорила.

— Не надо, - брезгливо сказал Пита, - теперь еще придумала какую-то отмазку. Больно бывает девственницам и нерожавшим. Раньше тебе не было больно. Чтобы спазмы появились вдруг ни с того, ни с сего… знаешь, я туп, но все-таки кое-что я тоже читал. Так не бывает.

— Почему ни с того, ни с сего, - Ильгет посмотрела на мужа, - у меня и в самом деле был… были… другие мужчины. Меня там… я не говорила тебе, но… это не моя вина. Меня изнасиловали там. Рефлекс появился.

Она замолчала. Хотелось заплакать. Объяснить всю эту гремучую смесь - дикая, гасящая сознание боль (больно было даже не в этом месте, хотя там тоже, страшнее всего тогда болели руки и ребра), тяжелое смрадное дыхание на лице, черная форма, от которой темно в глазах, пот на чужом вонючем подбородке, физически ощутимая похоть, черная форма Питы, измученный раненый Арнис, и такая же мужская жадность, желание, которое теперь всегда будет вызывать у нее ужас, потное от страсти лицо, и мгновенно сжавшееся в панике влагалище… Объяснить это невозможно.

Лучше молчать.

— Я тебе, конечно, сочувствую, - спокойнее сказал Пита, - но жертвы насилия обычно сами ставят себя в такие обстоятельства, при которых насилие возможно.