— Тогда, при встрече, я не всё тебе рассказал… да и как всё расскажешь? Нам бы, наверное, ночи не хватило… — он вздохнул. — А сейчас вот подумал, что неправильно это. Ты ведь прислал тогда эту смску… да, не успел рассказать всего, что знал, но всё равно. Она большую роль сыграла в том решении, которое я принял. Поэтому вот считаю, что должен тебе тоже кое-что рассказать… из того, что пригодится на практике может…

— Я за любую помощь признателен, — ответил я, после чего добавил: — Только знаешь что… ты тоже кое-что знать должен. Прежде, чем со мной чем-то поделишься.

— Слушаю тебя.

— Тогда я не решился тебе написать всё, как есть. Что удар неизбежен. Хотя и знал об этом, — ответил я.

— И это хорошо, — с серьёзным видом кивнул Женька. — Иначе я бы решил, что ты просто надрался где-то после того, как тебя кинула очередная пассия. А тут… я почувствовал, что за этими короткими словами скрывается нечто намного большее. И от этого мне тогда стало по-настоящему страшно… но я не могу сам так, общаться полунамёками. Хотя и пытался. Дим, ты не обижайся — но в эмоциональном плане ты чурбан-чурбаном!

— Я не обижаюсь, — осклабился я.

— Это хорошо! — ответил он. — В общем, слушай: ещё до того, как познакомиться с епископом, во время очередной вылазки я забрался в Московскую область… да, далеко: но мы обшаривали все больницы в зоне эвакуации, очень уж медикаменты нужны тогда были, в том числе редкие. И там… внутри того, что сейчас называется красной зоной, я кое-что встретил…

— Жень, люди много странного рассказывают про первые дни, — вздохнув, сказал я. — Мне и самому много чего довелось…

— Но не такое, — уверенно сказал Женька. — Дим, это были люди. С виду — обычные совершенно, похожи на беженцев, которые из пострадавших районов выбираются, куда службы не добрались… в центре таких мест много было, к сожалению… их было трое. Две женщины и мужчина. Одеты в подранные пуховики. Сидели возле дороги, на краю пострадавшего посёлка. Там пожар был, вот они возле одного из сгоревших частных домов, присели так на завалинке, будто отдыхают с дороги. Ну я пригляделся издалека — оружия вроде не видать, да и опасности я никакой не почувствовал. Пошёл к ним, окликнул, рукой начал махать. А они так синхронно обернулись, будто одно существо. И смотрят на меня, значит. Далеко было ещё, метров тридцать, но видно, что лица какие-то невыразительные, плоские, будто застывшие. В тот момент я уже почуял: что-то не то. И потом они синхронно… — он запнулся и прерывисто вздохнул. — В общем, очень быстрые они. Люди так не могут: прыгают на два метра без разбега, а потом бегут будто по земле стелются, чуть ли не на четвереньках. Я уж не знаю, откуда силы взялись — но ка-а-ак рванул в противоположную сторону! Мне свезло тогда невероятно: прямо перед ними на дорогу обгоревший столб рухнул… считаю, что Господь меня защитил в ту минуту, чтобы, значит, потом я оправдывал своё земное существование… — он снова вздохнул. — Кажется, двоих тогда придавило, но я не приглядывался. Я увидел справа полуразрушенное здание и решил там схорониться, авось эти меня и не заметят, благо там не снег был, а грязь застывшая под ногами, следов не видно. А здание то церковью оказалось… и вот залёг я там, за чудом уцелевшим иконостасом, и через мелкую щель на улицу глядел. А эти трое, значит, вышли на улицу. Идут так рядком… воздух нюхают… жуть — не передать…

Он сделал паузу, поглядев на реку. На его лице плясали отсветы начинающегося заката, отражённые рябью на воде.

— Не знаю, поверишь ли — но я думаю, то нечистая сила была.