Идея прижилась, и часто даже самые смелые модницы стали использовать некоторые элементы тех самых сарафанов, о которых я, вроде бы в шутку упомянул. Но самое интересное заключалось в том, что эти платья произвели фурор при французском дворе, который до этого являлся законодателем мировой моды. Тут уж я постарался, чего уж там скромничать, просто послал Лизке телегу с этим добром, а она пришла от подарков в восторг, ну а так как слово герцогини Орлеанской во многих вопросах считалось едва ли не последней инстанцией, то очень скоро французский двор щеголял в фасонах, изобретенных российской императрицей. Ну а что еще Филиппа с ножницами и старыми платьями делала? Правильно, новый фасон изобретала, который так и назвали Филиппинский.
Дверь приоткрылась, оторвав меня от созерцания платья. Здесь не было слышно криков Филиппы, и это немного успокаивало. Не так чтобы полностью, но немного все же успокаивало.
– Государь Петр Алексеевич, гонец последнего этапа Алексей Рыжов, – объявил Митька и втолкнул в тесную комнатку высокого офицера, который тут же встал навытяжку, не сводя с меня взгляда. Обычно я с гонцами дел не имел, их потрошил тот же Митька. Но тут непонятная картина, то ли Митьке сейчас сильно некогда, он жену успокаивает, которая сжалась в комочек в коридоре, сильно переживая за свою государыню, то ли он таким образом пытался меня отвлечь от переживаний. Как бы то ни было, но гонец стоял сейчас передо мной и старательно стараясь не коситься на элементы женского гардероба, разбросанного по всей комнатке.
– И что за новости ты мне привез, Алексей Рыжов? – спросил я его, привлекая внимание снова к своей персоне.
– Письмо от графа Головкина, письмо от герцогини Орлеанской и письмо от графини Миллезимо, государь Петр Алексеевич, – он протянул мне письма, которые были так странно отправлены мне, я едва не спросил про то, кто такая графиня Миллезимо и откуда она знает посла, с которым и сумела передать письмо. И лишь когда взял письма в руки, до меня дошло, ну конечно, это же Катька Долгорукая. Чего это она объявилась так внезапно?
– На словах что-то было? – я бросил взгляд на гонца, но тот покачал головой. – Ступай, тебе нужно отдохнуть, – это я проговорил, распечатывая письмо от Катьки. Все письма уже были проверены на наличие яда и других неприятных сюрпризов и небрежно заклеены снова. И зачем стараются, спрашивается? Думают, что я получаю удовольствие от вскрытия печатей? Развернув лист, я погрузился в чтение. Письмо было коротким, но необычайно важным. А еще Екатерина сильно рисковала, прислав его мне. Что случилось бы, попади оно не в те руки, я не хочу даже представлять себе. Отложив в сторону открытое письмо, я вскрыл Лизкино. Это было попроще, и в общем-то содержало информацию, которую я и так знал, вот только причины этих событий самой Елизавете знать не полагалось, поэтому спасибо ей огромное за то, что она таким вот образом попыталась меня предупредить о смене некоторых декораций. Ну и наконец письмо Головкина. Оно только подтверждало то, что было написано Елизаветой. Некоторое время я сидел неподвижно, гладя на лампадку перед иконой, затем резко встал со стула и подошел к двери. – Кузин и Шереметьев ко мне, галопом! – рявкнул я и, захлопнув за собой дверь, снова сел на стул. Митька с Петькой вошли в комнатку через минуту, и сразу стало тесно. Я придвинул им письмо графини. – Читайте.
Пару минут было тихо, затем Митька отодвинул письмо в сторону.
– Быть того не может, – протянул он.
– Еще как может, вот только от Австрии я такого ну никак не ожидал, – Петька встал и принялся мерить комнатку шагами, опираясь на трость. – Я не пойму, чего они хотят этим добиться? – и он указал на письмо. – Османы никогда не бывают честными со своими союзниками, это противоречит всему, что я о них знаю, – добавил он. |