|
Саня обстучал доски — и нашел. Уперся в противоположную стенку спиной, доска прогнулась, попыталась найти опору в рыхлой земле, но не успела — и треснула. Теперь пальцы можно было просунуть за край следующей доски, — скошенной доски в крышке гроба. Саня потянул ее на себя… Когда такая теснотища, и дышать с каждым вдохом трудней — это, доложу я вам, та еще работенка. Но Саня все же смог: и эта доска не выдержала, треснула. Еще поднатужился — и разорвал. А дальше техника очевидная: перемещаешь землю сверху вниз, прессуешь, и так горсть за горстью, горсть за горстью, пока сбоку над крышкой не образовалась пустота. Эту доску Саня не стал ломать, а отжал — только гвозди взвизгнули. Правда, и после этого он еще не мог сесть, но свободы прибавилось изрядно, и перемещение земли упростилось. Конечно, если бы не Санина сила… но куда важней силы — характер. Если есть характер, и твое время еще не пришло, — твоя душа, как фокусник из воздуха, наполнит тебя такой жизненной силой — еще и не на такое ее хватит! Как в давней притче: попав в кувшин с молоком, одна лягушка смирилась с судьбой — и утонула, а вторая прыгала, прыгала, пытаясь выскочить, пока не сбила молоко в масло — пока не получила опору.
Приятное воспоминание. Однако пора действовать. Саня подсунул руки под грудь; не без труда — но отжался. Хотел вздохнуть полной грудью, да нос успел предупредить: говно. Оно было где-то рядом, и его было много. Осмотрелся. Весь приямок был усыпан разнокалиберными фрагментами фикалиев. Очевидно, одна падавшая с неба штука угодила в нужник. Нужник находился несколькими шагами ниже по склону. Разумеется — не будка, а обычная яма, прикрытая досками; теперь придется по этому ползать… Ну и ладно, — сказал себе Саня, — большего бы горя не было. Забудь! Где-то на околице сознания проклюнулась и попыталась сформироваться мысль, мол, ко всему притерпеться можно, однако такой вариант Саню не устраивал. «Притерпеться» — значит оно все же будет сидеть в памяти, хоть на донышке, хоть в самом углу. Сидеть — и отвлекать внимание, притормаживать каждое действие. Вот еще! только этого недоставало. Я же велел: забудь! И забыл. Выкинул из головы. И больше не вспоминал об этом до конца боя. Голова была ясной. И еще… ну конечно! — это ведь танковый рык. Очень далекий, но Саня его слышал! Значит — не оглох. И не контузия. Просто заложило. Саня сглотнул раз, другой. Звук стал явственней. Само пройдет! Над головой плавал грязно-коричневый туман. Первое дело — откопать оружие. Саня помнил, где положил свою трехлинейку, стал быстро, по-собачьи разгребать землю — нет, надо все же глянуть, где немцы, — выглянул через бруствер, — а они уж совсем близко, метрах в ста, — ах, мама моя родная! и зачем я «лимонки» из карманов повынимал… Он нагнулся — и стал разгребать землю в два раза быстрее, и почти сразу наткнулся на цевье. Выдернул трехлинейку — вот она, красавица! — перевел дух, смахнул рукавом землю с затвора, потом даже подул, чтоб ни одной песчинки, мало ли что, оттянул затвор (Саня знал, что патрон в стволе, даже помнил, когда его дослал не глядя: это когда размышлял, которого из крайних автоматчиков подстрелить первым, — но… живой ведь человек, не машина, потому и проверил)… Затвор пошел мягко, словно и не железо по железу, а шелк по шелку. Закрыл на секунду глаза. Не дольше, чем на секунду. Когда открыл — все было таким отчетливым! — каждая былинка, каждая песчинка приметна. Вот теперь вперед! Немцы его не ждали. Склон крутой — они больше под ноги глядели, а то б не дали спуску: Саня сгоряча (согласитесь: если из укрытия выходишь против восьми автоматов… это не игрушки, радости мало; надо себя заставить, вытолкнуть, — вот и получается перебор) поднялся над бруствером почти по пояс; мишень на фоне неба — лучше не придумаешь. |
