До самого ближнего было метров десять. Ну — немного больше: у страха глаза велики. Для точности скажем так: он был уже возле нужника. Потный, уверенный в себе… у него была особая повадка, какая-то звериная пластика; он это знал, знал, что это видно со стороны — и оттого испытывал кураж… с расстегнутым воротом и закатанными рукавами… Саня запомнил его, как сфотографировал, до последней мелочи; даже глину на его коленях запомнил. Не вообще глину, а какой она была, как налипла. Потом такого больше не было ни разу. Потом — остальные — как бы потеряли лицо и свою человеческую сущность. Разумеется, и потом на каких-то деталях глаз задерживался, но в памяти не закрепилось ничего. А этот — первый — остался. Навсегда.

Целиться времени не было, да и чего целиться — вот он. Саня даже винтовку к плечу не поднес (еще раз повторю: не успевал), просто направил — и нажал курок. Словно в грудь ткнул. Очевидно, пуля попала во что-то твердое, потому что автоматчик не остановился, не упал, — его (вот именно!) оттолкнуло, он взмахнул руками — и опрокинулся.

Но Саня этого уже не видел. Рука привычно передернула затвор, винтовка пошла к плечу, легла плотненько, ствол выбрал следующего (немец отстал всего на несколько метров), мушка и прицел совпали сами (вот для чего тебя муштровали: стреляй не только метко, но и быстро) — получай!

Выстрелить еще раз Саня не успевал. Вернее — успел бы, но за это ему бы пришлось заплатить своей жизнью: выстрелы заставили автоматчиков взглянуть вверх — и они увидали Саню. Сначала его, а затем и двух убитых товарищей. (В таких обстоятельствах ошибиться трудно; сразу видишь, кто ранен, а кто убит. Отлетела душа — и это уже не человек, это — тело. Другое качество, другая природа. Видишь сразу…) Их автоматы подняли свои рыльца, но Саня уже исчез, сидел на дне приямка и смотрел, как пули стригут кромку бруствера, слушал, как пули зарываются в рыхлую землю с особым звуком, очевидно разочарованные таким поворотом судьбы, бесполезностью своей эфемерной жизни.

Немцы патронов не жалели.

Это было удивительно. Саня привык, что каждый патрон на счету, за каждый нужно отчитываться; быстроте стрельбы их обучали без патронов — для этого была разработана специальная методика, — и лишь в конце занятия позволялось расстрелять (да и то — не на скорость, а на точность) одну контрольную обойму. Богато живут…

Глядя на брызжущий землей край бруствера, Саня попытался сообразить: немцы стреляют на ходу или залегли. Если судить по точности стрельбы — бьют прицельно. Значит — остановились или даже залегли. Но если это профессионалы… Если они стреляют на ходу, идут себе и постреливают, запугивая меня, да что там запугивая — в самом деле не дают голову высунуть. Вот сейчас подойдут к моей яме — и пристрелят…

Саня попытался на слух сориентироваться — автоматчики приближаются или нет, но уши все еще не набрали норму, звуки были как через вату, да если бы даже нормально слышал, как определишь — на метр дальше или ближе — если немцы уже рядом, камнем добросить можно…

«Лимонки»…

Они вот здесь лежали, буквально под рукой. Если успею нарыть их в земле…

Краем глаза заметил промелькнувшую тень — и сразу почувствовал удар в плечо. Тупой — как небольшим булыжником. Поглядел: немецкая граната. Уткнулась в земляную осыпь, длинная деревянная ручка торчит столбиком. Как все просто…

Саня ждал… он именно ждал — а что ему еще оставалось? — а время остановилось — и никаких мыслей, пустота, только глаза смотрят на гранату, воткнувшуюся столбиком…

Саня так ни о чем и не успел подумать, подумали за него.