Это означало — настраиваться на бессрочную осаду.

Вот уж чего капитан не ожидал! Его невыразительные глаза (такие же невыразительные, как и его голос) расширились, в них вдруг проявилась неожиданная глубина. Как будто из них выглянул (таящийся в теле капитана) совсем иной человек. О котором майор Ортнер до сих пор не подозревал. Открытие было неприятным: теперь о капитане придется думать. Впрочем — не так; не «придется» — теперь о капитане будет думаться само по себе, независимо от желания и воли майора Ортнера. И зачем это мне? — подумал он. Зачем мне иметь какое-то представление о нем? Ведь до сих пор этот капитан был для меня всего лишь функцией, — как удобно! Кнопочное управление: нажал — и забыл…

Чтобы не выдать своей досады, майор Ортнер глянул в сторону, где длинными шеренгами лежали убитые солдаты, и погладил раненую руку, якобы потревоженную болью. Теперь капитан будет претендовать на место в моих мыслях, думал он (о душе речь не шла — только этого недоставало!), но утешало злорадное сознание: я себя знаю, и знаю, что ничего из этого у капитана не выйдет. Не потому, что боюсь: вот впустишь человека в себя, а он, глядишь, уже и погиб. Нет. Тут дело в принципе: разрушать одиночества. Состояние одиночества. Потому что на войне ты — один. Ты только на себя можешь рассчитывать. На себя — и свою судьбу. И в этом твоя сила.

Похороны были неспешные, не официальные, скупые на слова. Солдаты толпились возле длинного рва. Дот был за спиной, на виду; амбразура открыта. Конечно — смотрят. Два-три осколочных в толпу, и половина батальона — тю-тю. А уж про ДШК лучше и не вспоминать: ведь для них и три километра — комфортная дистанция… Сразу после похорон майор Ортнер вернулся в палатку и опять задремал, вернее — крепко уснул, потому что «юнкерсы» он услышал лишь после того, как в палатку заглянул Харти. Пришлось срочно распоряжаться насчет атаки. На ее счет майор Ортнер не обольщался (хотя, как вы помните, где-то под спудом теплилось: а вдруг…); он впервые видел, как наступают его парни, в их действиях были расчетливость и напор, но при этом майор Ортнер думал совсем об ином. Часа бы на три позже прилетели «юнкерсы», думал он, было бы в самый раз, а так — траншею не успели закончить, теперь придется работать ночью, а какая ночью работа? — не тот настрой, не то качество и темп; ночью человек должен отдыхать…

Погибших и на этот раз было не много, да это и не трудно было предвидеть. У меня с этими русскими негласный уговор, иронически думал майор Ортнер: я делаю вид, что атакую, а они делают вид, что отбиваются изо всех сил… Хотелось вернуться в палатку, лечь, закрыть глаза… но день только перевалил через зенит, время остановилось… ну, скажем так, — почти остановилось; его нужно было чем-то заполнить… чем угодно — только не атаками!.. но это «чем угодно» нужно было еще придумать…

А думалось плохо. Вроде бы и крови не много потерял, а поди ж ты…

Он наблюдал (из укрытия) не только за атакой, но и за тем, как собирают убитых. Что-то его удерживало: смотри. Не потому, что вот, мол, по твоему приказу… Нет. Жалость и малодушные сопли тут ни при чем. Он знал, что не может позволить себе такой слабости (вообще никакой слабости он сейчас позволить себе не мог); это исключалось, а потому жалость не возникала даже тенью того, что он видел. Просто он чувствовал, что где-то рядом, в том, что он сейчас наблюдал, есть какая-то подсказка, недостающее звено. И потому он смотрел. Смотрел — не видя; как всегда — если позволяли обстоятельства — расслабленный. Ждал. И дождался. Когда уже принесли последнее тело и ему доложили: принесли всех, — он вдруг вспомнил: а как же те, кто погиб на той стороне холма, в тылу дота? Где тела разведчиков? Они должны быть рядом с дотом, но с этой стороны вблизи дота не было ни одного тела.