А там все сразу пошло не по задуманному.

Оба снайпера погибли еще до начала атаки, до того, как ударили минометы. Не убереглись. Очевидно, их заметили, когда они выбирали позиции. Уцелевшие солдаты говорили, что слышали два выстрела с холма (эти выстрелы слышал и майор Ортнер), но не придали им значения: в это время они были еще на исходной, за соседним холмом. До воронок добрались без потерь, но в первой же перебежке был убит огнеметчик. Обер-лейтенант велел надеть огнеметную амуницию другому солдату, однако и тот погиб сразу, перебегая в следующую воронку. Была еще одна попытка подобрать огнемет, причем этого солдата прикрывали огнем все остальные. Но русский стрелял быстро и без промаха. Возникал на миг над дымящимся от пуль бруствером, винтовка взлетала к плечу — и уже исчез. А ведь без снайперского прицела винтовка, это заметили все…

Следующим погиб обер-лейтенант…

До ночи было еще далеко.

Опять подбирали убитых (к счастью, их было совсем не много), опять хоронили. Русские не закрывали эту щель, солдаты уже не удивлялись ей. Как быстро человек привыкает к чуду! — думал майор Ортнер. Для солдат это всего лишь правила игры. В других местах — в остальном мире — эти правила иные; мало того: в остальном мире эта игра идет совсем без правил. А здесь, возле этого холма, в радиусе полета пули, возникло какое-то силовое поле… Впрочем, нет; почему — «возникло»? Это русские его создали. Они создали — а я принял. Я первым это понял и принял. Сперва я, а затем мои солдаты. И так хочется знать, что солдаты думают об этом! — так ведь не спросишь, нельзя…

Во время похорон — третьих в этот день!.. — майор Ортнер подумал, сколь гнетуще, должно быть, они действуют на солдат. Но вариантов не было: жара, тела начинают разлагаться уже через несколько часов; в другое время и в другом месте они бы так и остались лежать, распухая на глазах, с каждым дуновением ветра напоминая о себе приторным зловонием… и как подумаешь, оказавшись во время атаки рядом, что и тебе, быть может, суждено вот так же гнить с выклеванными глазами… и в то же время, если знаешь, что и после твоей смерти тебя не бросят, как падаль, что кто-то о тебе позаботится, а может быть даже и погорюет… Мысли путались. Меня несет, как щепку течением, думал майор Ортнер. Я поставлен в обстоятельства, в которых от меня зависит так мало! И делаю — что могу…

Потом он получил связь, и буквально через минуту на него вышли господин генерал. Господин генерал не ждали никаких отрадных вестей, но и не позвонить не могли. Разговор получился сдержанный, фразы складывались из общих слов. Паузы между фразами, даже между словами, были дольше обычных, но в этих паузах не было ничего, кроме пустоты. Майор Ортнер понимал, что господин генерал прислушиваются не к его словам, а к интонации: им нужно было понять, действительно ли этот майор убежден в успехе, нет ли в его голосе ноток растерянности. Таким ноткам не с чего было взяться, для них не было струн. Была усталость, ну да это понятно; должно быть — слышалось и упорство. Но специально майор Ортнер ничего не делал со своим голосом, — не было нужды.

В этот день была еще одна бесплодная атака. В ней не было смысла — для нее ничего новенького майор Ортнер придумать не смог. Устал. Устал от жары, от раны, от напряжения. Еще днем были силы контролировать себя, расслабляться, а потом — вдруг — тело наполнилось тяжестью, налилось ею до краев, так что если бы в глубине и засветилось нечто, оно бы там и погасло, не имея сил всплыть, чтобы сознание смогло слепить из этого света мысль. Но от майора Ортнера ждали, что он будет снова и снова атаковать. Получите.

Под вечер прибыли две свежие роты. Прибыла санчасть с двумя хирургами (первым делом они снова прочистили рану майора Ортнера, после чего ему стало объективно легче).