И тут залились пулеметы.

Не застучали редкими, различимыми выстрелами, звуки которых скачут вниз по склону, как целлулоидные шарики — боп-боп-боп — обычное неторопливое барабанное соло русских ДШК; нет, они именно залились слитными трелями. Короткими, как у птиц. Лили свинец свои, родные, вермахтовские МГ. Ведь у них скорострельность — без малого тысяча выстрелов в минуту! Разве не на это и ты рассчитывал, выставляя свои МГ против бронеколпаков?.. Струи свинца пометили всю передовую цепь — одного за другим, не мелочась, не вникая, живой он или мертвый, каждого, — и так же вдруг погасли. Это длилось, как показалось майору Ортнеру, всего несколько секунд. Да наверное так и было, потому что пушкари не успели выстрелить по сиянию дульного пламени ни разу.

Откуда у русских МГ?

Вопрос наивный. После вчерашнего штурма (или это было уже позавчера?) на склоне валялось столько оружия, что хоть роту вооружай. Но пулеметов майор Ортнер там не видел ни одного, это он помнил. Уж на пулемет — когда ходил между телами убитых солдат — он бы обратил внимание. Кстати, сейчас майор Ортнер вспомнил, что некоторые убитые были без оружия. Потрудились гавроши…

Следом всплыл второй вопрос: отчего же предыдущие атаки русские отбивали крупнокалиберными?

Ими командует не дурак, в который уж раз признал майор Ортнер. Они приберегали трофейные пулеметы для такого вот случая — для массированной атаки. Маленький surprise. Который сработал. Теперь они будут отбиваться только из МГ. Значит, мне придется посылать солдат на заведомую бойню…

Тишина.

Ее подчеркивали хлопки и слабый треск неторопливых ракет.

Солдаты лежали ничком. Только тени жили; гонялись друг за дружкой в игре растянись-сожмись.

— Капитан, дайте сигнал… пусть отходят.

Уже в шесть должны были опять прилететь самолеты. На сон осталось… Майор Ортнер поглядел на светящийся циферблат своих «Tissot»: на сон оставалось меньше четырех часов. Меня никто не предупреждал, подумал он, что на войне самое главное — нормально выспаться. Конечно — и выжить. Но выжить — это уж как ляжет карта, как Господь распорядится, а вот выспаться… Возможно, со временем я этому научусь: рядом с окопами, не замечая стрельбы… Эта мысль сначала пришла — и лишь затем он ее осознал, и откуда-то нашлись силы — улыбнулся, причем для этого ему пришлось помочь лицу — осознанным усилием растянуть лицевые мышцы, так что даже уши затвердели. Еще сутки назад, подумал он, я представлял свою войну совсем иной. Вернее — совсем ее не представлял. Мой прошлый воинский опыт, по сути — туристический опыт присутствия на войне, как-то не вязался ни с окопами, ни с ежесекундным шансом познакомиться со смертью. Ведь я не собирался воевать! это не мое! я должен был отметиться на войне, получить запись в личном деле: был… показал себя… награжден… — и все! И только! Но вот прошло меньше тридцати часов — всего-то! — а я уже нахлебался дерьма — на всю жизнь хватит. И начинаю привыкать к его специфическому вкусу. И уже смирился, что и завтра, и через неделю, и потом…

Он вдруг вспомнил свое первое впечатление от этой долины. Тот изумительный момент, когда день еще не ушел, а вечер топчется где-то рядом, ожидая, когда ему освободят место. Воздух был густой и плотный, как вода, он светился от переполнявшей его энергии какого-то иного, параллельного мира, живущего здесь.