|
Как ни закапывались комендоры, но лежа не постреляешь. Очевидно, сверху заметили движение на позиции батареи. Первым напомнил о себе снайпер. Из-за грохота бомб выстрел был не слышен, но краем глаза майор Ортнер заметил суету возле одной из пушек, глянул туда, и по специфическому движению понял, что комендоры оттаскивают тело. И сразу — тоже не слышные — засверкали вспышки дульного пламени МГ. Не из бронеколпака — из воронки. Две коротких очереди — пауза — и он уже бьет из другой воронки. Комендоры все же выполнили заказ, сковырнули бронеколпак, но какой ценой…
Атака на противоположном склоне провалилась тоже: ни минометы, ни снайперы не смогли помочь. Удачи не случилось. Конечно, удача была где-то рядом: одна точная пуля, один осколок, — этого достаточно, чтобы в обороне возникло окно. Хотя бы на минуту!.. Пока обороняющиеся заметят, что произошло, и направят замену, солдаты (а уж они-то сразу поймут, что перед ними никого нет) успеют, добегут, забросают гранатами, взорвут — и все будет кончено… Не случилось. «У вас столько техники, столько людей… весь фронт ждет, когда вы раздавите этих русских… атакуйте! атакуйте непрерывно!..» Закрыв глаза, майор Ортнер слушал далекий голос начштаба дивизии в телефонной трубке, отвечал терпеливо «да… конечно, господин полковник… мы делаем все, что в наших силах… не сомневайтесь, господин полковник, мы сможем… ведь только второй день…». Он сочувствовал полковнику, но сочувствовал умом, а не душой. Он не думал, кому из них сейчас хуже. Обоим плохо. Но господин генерал не звонили — и за то спасибо. После атаки собирали убитых. Затем хоронили. Ужасная рутина войны, по-прежнему единственный способ обосновать паузу между атаками. Теперь в похоронах участвовал только один взвод, и, конечно же, майор Ортнер. Молитва, несколько фраз, салют. Все это на глазах у русских. Стоя над свежей могилой, майор Ортнер чувствовал спиной тяжесть взглядов этих глаз. Что для МГ эта жалкая дистанция — шестьсот-семьсот метров! Прицелился, нажал на курок — и смел всех в несколько секунд. Или того проще: один осколочный снаряд прямой наводкой — никто не уцелеет… Но русские не стреляли. Кстати, я здесь уже вторые сутки, подумал майор Ортнер, а еще не слышал голос их пушки… Пришло время пустить в дело гаубицы. Наводчик гаубичной батареи оказался мастером: уже через несколько минут тяжелый снаряд, трехпудовый поросенок, вырвал из земли второй бронеколпак, да так, что он бабочкой отлетел на несколько метров, а потом еще столько же прокатился вниз по склону. Третий бронеколпак прямым попаданием то ли разорвало на куски, то ли вмяло в землю, — трудно сказать; даже бинокль не помог разобраться, что там случилось. От этих успехов настроение солдат улучшилось, чем майор Ортнер воспользовался — и немедленно бросил их в атаку. Теперь гаубицы пахали пространство перед дотом. Снаряды поднимали огромные пласты земли, на какие-то мгновения они повисали в воздухе, издали похожие на горбушку черного украинского хлеба, затем горбушка неохотно разваливалась, рассыпалась в пыль, и коричневыми космами летела к земле, откуда навстречу уже взбухал очередной пласт. Невозможно было представить, что там уцелеет что-то живое. Когда солдаты поднялись уже до середины склона, батарея сменила фугасы на дымовые снаряды. Как вам, господа красноармейцы, такой surprise? — майор Ортнер даже улыбнулся, вернее, его улыбка попыталась всплыть изнутри, но застряла, выглянула только краем, и потому получилась кособокой, углом рта. — Вот уж чего вы никак не могли предвидеть!.. Не успевшее осесть облако пыли легло на дым, и, как издали казалось, затвердело, а потом из-под этой корки вниз по склону покатили спасительные для солдат белые клубы. Откуда только силы взялись! — солдаты снова побежали, преодолели контрэскарп, вбежали в дым… Смотреть стало не на что. |
