Уйти далеко не удалось. Овражек (в его истоке было очевидно, что это промоина) стал мелеть, его дно всплыло к поверхности. Майор Ортнер оглянулся. Отсюда холм был виден вроде бы даже лучше, чем из траншеи; не фрагментами, как из траншеи, а целиком. Сплошь изрытая воронками вершина. Дот уже не лобастый, компактный, как прежде; сейчас это была искрошенная, расползшаяся вширь руина. Но и сейчас что-то в нем было такое… Это был не мертвый зверь, всего лишь израненный, и оттого, быть может, еще более опасный. До вершины — не больше километра; я им виден, — подумал майор Ортнер, — лучше не надо…

Он вдруг ощутил себя как бы в пустоте. Из-за контраста. Ведь только что, минуту назад, пока шел по дну овражка, он реально чувствовал… Майор Ортнер поискал слово — и сразу нашел его: сопротивление. Именно так. Он чувствовал, что овражек наполнен чем-то, застоявшимся, густым, так что нужно было продавливать себя через это. Но зато этим майор Ортнер был отрезан от всех, не видим никому, а здесь, в истоке, этого не было. Может быть, оно осталось на уровне голенищ его сапог, а выше он был как бы голый. Такого ощущения он еще не испытывал никогда…

У тебя было искушение застрелиться? — ну так постой спокойно, не суетись. Пусть провидение покажет — какова твоя судьба…

Он подождал; честно подождал не меньше минуты. Во всяком случае — так ему показалось.

И опять выстрела не было.

Ничего я не понимаю, подумал майор Ортнер.

Отчаяние никуда не делось. Оно было здесь, в нем, только погрузилось вглубь. Оно терзало душу, но боли не было.

И выстрела все не было.

Да я бы его и не услышал…

Ощущение обнаженности, голого тела, исчезло. Майор Ортнер еще раз мельком взглянул на дот — и неторопливо пошел обратно. Нужно было куда-то деть себя, но куда? куда?.. Если бы можно было сейчас прижаться к свежему и теплому — и закрыть глаза, и ни о чем не думать… мечта каждого мужчины, начиная с Одиссея, мечта, ради которой — чтобы она стала мечтой — они каждый день покидают свежее и теплое… А придется вернуться к своим солдатам. Но вернуться к ним вот таким, как сейчас, опустошенным, — он бы никогда себе не позволил. На душу надежды нет; она из последних сил борется с отчаянием — что ей мои дела! Надежда на энергию?.. Энергия была — да сплыла. Что остается? — только разум. Значит — актерство, имитирующее и душевную силу, и характер, и находчивость… Мысли! Ну, где вы, мои мысли, мои дети, мое единственное утешение?..

Мысли — что может быть проще и доступней? Если знаешь, как их вызвать… Для майора Ортнера это не было секретом. Достаточно разбудить память — и мысли сбегутся гурьбой, только выбирай.

Итак, первое: пусть гаубицы долбят дот бетонобойными снарядами. Не интенсивно, но настойчиво. Методично. Что из этого выйдет — увидим. Капля долбит камень не силой, но частотой падения. Пару снарядов в минуту, может быть даже один, чтобы корректировщик мог довести точность до ювелирной. Да! именно так: редко — но метко. И каждый десятый снаряд пусть будет бронебойным, на тот случай, если у них под толщей бетона окажется еще и броня.

Второе…

Уже второго майор Ортнер придумать не смог. Ни второго, ни третьего. В сознании плавали какие-то ошметки. Пытаться их рассмотреть, тем более — искать среди них достойную внимания мысль, — не было смысла. Мысль — это такая материя, которая если проявилась, то ее видишь сразу. Потому что она всех растолкает и вылезет вперед, как мелодия из скрипки еврея на ярмарке.

Но второе было. И оно было где-то рядом.