И вдруг он подумал: а что, если окажется, что сейчас у нее кто-то есть? Утомленный любовными трудами, этот кто-то спит в ее постели, положив на нее свою ногу… или уже бесчувственную руку на ее грудь… или уже проснулся, вышел на балкон покурить и прислушивается к себе: способен ли еще на один заход?.. Ведь она так легко подпустила тебя к себе, приняла тебя, и ни разу ни словом, ни взглядом не показала, что для нее в этом есть нечто большее, чем сам факт. Тебе это было нужно — и она тебе это дала. У нее были мужчины до тебя, но ты не думал об этом, потому что до тебя она тебя не знала, мало ли что было в прошлом у каждого из нас; но тебе и в голову не приходило, что у нее может быть кто-то параллельно с тобой или появиться после тебя…

Очевидно, эта мысль все время жила в его подсознании. Она копошилась где-то во тьме, набухала, росла, а он неосознанно отталкивал ее от себя. Едва ощущал ее присутствие — еще до того, как чувство станет мыслью, — тут же отворачивался. Потому что всегда удовлетворялся своей внутренней жизнью, не пытаясь влезть в чужую душу. Если восприятие чужой души не дано свыше — а ему оно не было дано — никакие усилия не помогут. Душа говорит только душе, их связь не знает сопротивления, а значит и не требует усилий. Даже малейшее направленное усилие включает в работу мозг. А что может вам дать мозг? — только вариации на собственную тему. Потому что он работает только с информацией. С тем, что ему известно. А душа… еще не придумали названия тому, с чем работает душа. (С чтением чужих мыслей проще. Сделал поправку на уровень совести — а дальше можешь мерить по себе. Только не ври себе.)

Короче говоря — «Нет, никогда я ревности не знал…» Или у русского классика была не «ревность», а «зависть»? — попытался припомнить майор Ортнер. Кажется — так. Да не все ли равно? До сих пор он в самом деле не знал ревности. Мало того — он считал ревность постыдной. Претендуешь на то, чего тебе не дали, что можно получить только как дар, дар свободный и потому безусловный…

Майор Ортнер растерялся. Как быть? Драться за право обладать женщиной? — такая дикость ему даже сейчас в голову не приходила. Тем более — убить из ревности… Он уже знал (ведь несколько дней назад убил своего обер-лейтенанта), что убийство может не оставить следа в душе. Во всяком случае, в душе майора Ортнера оно следа не оставило. Причем от него не потребовалось для этого усилий. Словно какой-то экран упал между ним и этим фактом.

Он вдруг почувствовал, что возненавидел этот город. Теперь он не мог на него смотреть. Закрыл глаза. Открыл и ничего не увидел. Вот так хорошо. Если бы я был всесилен, то сейчас сгоряча мог бы стереть этот город, как некогда поступил Господь с Содомом и Гоморрой, — подумал он. Сейчас он понимал Господа…

Сейчас только действие могло его спасти, вернуть ему обычное состояние. Он глянул по сторонам — и быстро пошел через редкую рощу к реке. Дунай был коричневый, плоский, отполированный солнцем. Вдоль берега, соблюдая дистанцию, дремали с удочками четверо рыбаков. Наверное, их было больше, но майор Ортнер видел четверых. Возле воды он почувствовал, как заныла раненная рука и стало трудно дышать. Он расстегнул ворот — не помогло. Ведь знал же! — не надо было сюда идти…

Он так же быстро возвратился к машине.