— Что с вами, Катюша?

Она вдруг ожила.

— Со мной? Со мной — ничего. Просто оттаиваю. Возвращаюсь к жизни. Помните, когда вы в последний раз уходили от меня, я, стоя в дверях, помахала вам рукой? — Она ждала ответа — и он медленно кивнул. — Вы же понимаете, господин оберст-лейтенант: когда дверь закрылась — я так и застыла — с поднятой рукой — и так стояла все эти недели с поднятой рукой — или это были годы? — но вот вы явились, господин оберст-лейтенант, и возвратили меня к жизни. Вернули меня к жизни одним своим появлением, хотя известно, что спящих царевен может разбудить только поцелуй.

— За поцелуем дело не станет!

Он потянулся к ней, но она отшатнулась:

— Нет-нет.

— И что же? мы так и будем стоять в дверях?..

Она повернулась и пошла, но не в гостиную, а влево, через короткий коридор, в гардеробную. Там на полу стояли раскрытыми два больших кожаных кофра. Один был уже частично заполнен обычной женской мелочевкой. Майора Ортнера удивило, что Катюша, обычно очень аккуратная, сваливала ее как пришлось.

Она подошла к стенному шкафу и стала перебирать платья. Взяла легкое крепдешиновое, которое, как считал майор Ортнер, ей особенно шло. Она это знала.

— Далеко собрались, Катюша?

— В Швейцарию. В Цюрих.

— Когда едете?

— Сегодня. Автобус через три часа.

— А задержаться на денек-другой?

— Я и так задержалась — дальше некуда.

Она опять поглядела на платье. Подумала, взглянула через плечо на майора Ортнера, и после небольшого колебания бросила платье на кофр. Потом сняла с вешалки строгий серый костюм (Екатерина была в нем при их первой встрече), подержала в руках, подумала, вдруг повернулась и села на небольшой табурет с кожаным пуфом.

— Так что же случилось, господин оберст-лейтенант? Зачем вы опять здесь? Необходимо освежить русский?

— У меня три дня отпуска, Катюша. Оказалось, что я не могу не приехать к вам.

— Даже так?

Он пожал плечами: а что поделаешь?

— Значит, через два дня — опять на фронт?

Он кивнул.

— Покажите рану.

Далась им эта рана! — третий раз за тридцать часов… Он подождал несколько мгновений, пока досада схлынет, затем снял куртку, заголил рукав до плеча. Екатерина подалась вперед — то ли хотела остановить его, то ли чтобы помочь разобраться с бинтом, — но он жестом остановил ее, сам размотал бинт и отлепил пластырь. Последние сутки не пошли ране на пользу: выходное отверстие набухло и сочилось сукровицей, да и на входном из-под швов проступила кровь.

Екатерина взяла его руку и внимательно осмотрела рану.

— Похоже на самострел…

— У вас и у фюрера одинаковый ход мысли.

Из протеста он хотел сам вернуть пластырь и бинт на место, но сделать это она ему не дала. Обработала оба отверстия перекисью и зеленкой, и лишь затем наложила свежую, аккуратную повязку. Судя по ее сноровке — ей уже приходилось иметь дело с ранами.

— Война только началась, — сказала она, — а вы, господин оберст-лейтенант, видать, успели здорово отличиться. Железный крест, звезда на погоне. Очевидно, имели счастье получить знаки отличия из рук самого фюрера?

— Да ладно вам, Катюша!..

На него вдруг нахлынула тоска. Счастье (не удовольствие, не радость — именно счастье; он только сейчас это понял), до которого — пока он спокойно спал внизу, в машине — было всего несколько шагов, сейчас улетало прочь, а он не знал, как его удержать.