«Земля не треснет, черт не выскочит».

Утром воды в кранах не было, Климов толком не умылся, и это раздражало, как раздражало радио, которое вопило прокуренным фальцетом неизвестной никому певички.

Подъехав к милиции, Климов попросил Петра припарковать машину возле загса и никуда не уезжать.

Как только Климов шагнул в приемную, дверь паспортистки тотчас же прикрылась, давая тем самым знать, что начальство у себя.

Слакогуз благодушествовал в своем кресле, слушал томные стенания певички, медленно затягивался и блаженно выдыхал из себя дым, играя твердой пачкой «Кэмела», перегоняя ее по столу из угла в угол.

Увидев Климова, он медленно уперся рукой в стол. Посмотрел холодно.

Серые крупного разреза глаза и тяжелая изломная морщина меж бровей заведомо внушали всякому, что капитану Слакогузу и без слов предельно ясно, кто чего стоит.

Он ждал приветствия.

Удовлетворенный тоном здравицы и речью, с которой обратился к нему Климов, а также выражением его лица, он откинулся на спинку кресла.

— Так, говоришь, дать следственное направление на вскрытие?

— Ну да, — подтвердил Климов. — Медэксперт подсказал.

— А с какой стати?

Простота и непосредственность, с которой это было сказано, ошеломили Климова.

Подождав, пока поток эмоций иссякнет, Слакогуз выпятил губы, загасил окурок.

— Я не собираюсь возбуждать дело. Ты свободен.

Это была оплеуха.

Климов вскочил, недобро сжал кулак.

— Значит, так: для погребения тела Волынской Ефросиньи Александровны нужна заверенная тобой, то есть милицией, справка о причине смерти, и ты мне эту справку не даешь…

— Не могу дать, — поправил Слакогуз.

— Ты обязан что-то сделать! Ситуация ведь идиотская! Ты обещал…

Сам Климов редко прибегал к посулам, потому что привык их выполнять, и теперь злился на себя за то, что угораздило поверить Слакогузу: попасться на удочку со всей этой медэкспертизой.

— Обещал, но сделать не могу, — ответил Слакогуз, и его ответ напомнил Климову забытую присказку: «Мы там два пирожка оставили: один не ешь, а другой не трожь».

— Врешь, — протянул Климов, — все ты можешь…

— Закон все может, я лишь исполнитель…

— Вот и выполняй: решай проблему. — Спазм раздражения перехватил горло. Климов свирепел: — В конце концов…

Толстый подбородок Слакогуза наплыл на ворот форменной рубашки.

— Не пыхти…

— Я сам…

— …как геморрой…

— Что ты сказал? — противясь возникающему чувству гнева и обиды, внезапно тихо спросил Климов. — Повтори.

На жирных щеках Слакогуза проступили мелкие сосуды.

— Ведешь себя по принципу: я вылез — вы со мной носитесь.

— Не я, а ты! — взорвался Климов. Он старался успокоиться и не смог. — Бобер вонючий!

Климов стукнул по столу, взбешенный собственным бессилием и гневом.

— Видишь всю абсурдность ситуации и продолжаешь унижать меня, как сявку.

Климов чувствовал, что задыхается от злобы.

Слакогуз поправил у себя под брюхом кобуру.

— Чего слюною брызжешь? За собакой бежишь, что ли?

Он уже явно провоцировал на то, что в протоколах именуют «оскорбление действием». Колол издевками и ждал реакции.

Климов вскочил:

— Ну, вот что!

Слакогуз невольно отшатнулся, вжался в кресло, и рука его легла на пистолет.