— «Убьет тебя тот, у кого четыре крыла и тело нечеловечье!» — кричал Дебрен. — Комар, Кипанчо! Разносчик малярии!

Кто-то выскочил из кучи борющихся. Мязга. В руках у него были вилы.

— Обманщик! — завопил он срывающимся голосом. — Ты предал нас!

Дебрену хватило ума и ловкости подхватить с земли меч Гепа.

— «Огнем пылать будешь от удара, коего не видно и не слышно». — Он отразил неловкий тычок вилами. — Комар заразит тебя лихорадкой!

Кипанчо ворвался в цепь дефольцев, разорвал ее. Расколол чей-то череп, отбросил ведро, кинжалом отразил цеп, рубанул цепника по горлу.

— Санса умирает! — загудел он басом. — Пшел вон!

Последние слова были адресованы коню. Рыцарю не нужна была его помощь, зато требовался транспорт — на потом. Для охоты на ветряки на сивку не надевали тяжелой брони. Это означало, что сейчас любая лахудра с вилами может убить стоящее целое состояние животное. Животное умное, предостерегающее хозяина тихим фырканием, мчащееся на помощь, услышав рог, и послушно отступающее, когда Кипанчо приказывает ему убираться вон.

Но у послушания были свои пределы. Первого дефольца, который раньше получил ведром, а теперь вскочил и умчался на вал, жеребец атаковал с места. Мужчина спрыгнул с вала на два фута ниже, закачался на непослушных ногах, вытащил откуда-то весло. Дебрен понял, каким образом дефольцам удалось захватить их врасплох.

Сивка не стал подниматься на дыбы. Он храбро принял удар в бок и грудью отбросил человека далеко за борт лодки. А потом доказал свой ум, подняв копыта и пробив доски на дне.

Дебрен пятился и отражал тычки, Мязга пользовался вилами столь же ловко, как пестиком из отцовской аптеки. Он так упорно метился в пупок противника, что, будь у Дебрена кусочек металлической пластины, он мог бы заткнуть ее за пояс, отбросить оружие и просто ждать, когда парнишка упадет от усталости. Если б он не перегрузил раньше мускулы, то запросто управился бы с будущим аптекарем. Теперь же ему приходилось вкладывать все силы в защиту. Такую же неловкую, как и атаки пестиком.

— «Жизнь отдашь за ту, чьи очи не забудешь! — кричал он прерывающимся от одышки голосом. — За деву, сверху глядящую, коя прелестной будет и с человеком низкого положения обручится»!

Кипанчо отрубил кому-то руку. Дефольцы уже не напирали, теперь они только оборонялись.

— У нее глаза как эти цветы! Как незабудки! И ты снял ее с крыши!

Дебрен парадом закрылся от вил, ткнул, не дотянулся, отскочил. Кипанчо отбил грабли, вилы и топор, рубанул, рассек мужчине грудь, отпрыгнул влево, ткнул кинжалом.

Его латы были погнуты, исчерканы, но большая часть стекающей по пластинам крови была не его.

— Ты бьешься не за Дульнессу! Дамструна предвещала тебе эту малышку!

— Нет!

Дебрен почувствовал, что у него уже больше нет сил драться и кричать так, чтобы это звучало убедительно. Он отскочил и опустил меч. Парнишка остался в трех шагах от него и тоже покачивался на ногах.

— Отваливай, Мязга, — выдохнул магун. — Ты мужчина или молокосос? Если мужчина, то не играй в войну. Возвращайся к своей Мариеле. Защищай ее. Поддерживай. Будь опорой. Не дай оплевать. Живи ради нее.

— Я тебя убью, — плаксиво пообещал толстощекий сопляк.

— Выматывайся! — рявкнул Дебрен, втыкая меч в землю. — Вон! И никогда больше не вмешивайся в политику! Слышишь?! — Мязга, уже бросивший вилы, мчался через огород к зарослям сирени и калины.