— Бабьими, блядь, делами, — процедил я, стряхивая чужие руки со своих плеч.

— Да что на тебя нашло? — к нам подошёл Гуннстейн.

— Пусть следит за своим языком, — сказал я.

Кормчий только покачал головой, глядя на побитого Олафа. Тот, похоже, потерял сознание, но Лейф присел рядом, похлопал его по щекам, и Олаф внезапно ожил, вскакивая на ноги.

— Где этот молокосос⁈ Я ему башку откручу! Как цыплёнку! — прорычал он.

— Тише, воин! — повысил голос Гуннстейн. — Никаких драк и разборок, пока мы в дороге, вы помните!

— Гуннстейн, я тебя, конечно, уважаю, но… — угрожающе начал Олаф, вытягивая топор из-за пояса.

— Но что? Повтори при всех, что ты мне сказал! — произнёс я.

— Что? Сказал дать мне поспать? — фыркнул Олаф.

— Ты сказал не это, брат, — попытался образумить его Лейф. — Ты назвал его бабой.

Норманны, собравшиеся вокруг нас, недовольно заворчали, осуждая подобные высказывания. В любой подобной культуре из закрытых мужских сообществ сравнения с противоположным полом или даже намёк на женоподобность — жуткое оскорбление. Так что я сделал всё правильно, вколотив его тупую башку в землю.

— Молодец, Бранд, — тихо произнёс Торбьерн, похлопав меня по плечу.

— Хватит склок! — крикнул Рагнвальд. — Хёвдинг умер.

Всеобщее внимание тут же переключилось на новое событие. Только Олаф сверкнул глазами, вытирая расквашенную морду краем плаща, и в его взгляде я чётко увидел враждебность. Он этого так просто не оставит, но и я не позволю обращаться с собой, как с дерьмом.

Я прекрасно понимал, что для большинства я пока был всего лишь очередным дренгом, молодым воином, салабоном, который не факт что выживет в очередной стычке, и которому ещё только предстоит завоёвывать всеобщее уважение, честь и славу, но спускать такие выходки кому бы то ни было я не собирался. Собственно говоря, так слава и завоёвывается. Ты постоянно находишься в конфликте с миром, с окружением, и то, как ты справляешься с этими вызовами, формирует твой образ в глазах всех окружающих. Плюс пятнадцать социальных кредитов, партия гордится тобой.

Тем более, что вся жизнь северян происходит на виду, что на корабле, что в походе, что в маленькой деревне на берегу какого-нибудь затерянного фьорда. Одиночки на севере не выживают, и самым распространённым наказанием за убийство или другое преступление тут было изгнание.

Мы все переместились к волокуше, на которой лежал Кетиль Стрела, накрытый плащом и успевший немного окоченеть. Хёвдинг крепко сжимал рукоять меча, так, что даже вывернуть рукоять из ладони не получалось.

— Хорошая смерть, — заключил Рагнвальд. — Давно умер?

— Перед рассветом, — ответил я.

Рагнвальд кивнул и подёргал себя за светлую бороду, заплетённую в толстую косицу.

— Увидимся в Вальхалле, хёвдинг, — задумчиво произнёс он, почему-то бросив быстрый взгляд на меня.

Хальвдан и Кнут уже принялись рыть могилу, пока все остальные собирали вещи и готовились выходить. Лошадями занимался Кьяртан, снова навьючивая на них поклажу, кто-то бездельничал, кто-то уплетал кашу. Гуннстейн раз за разом обходил поляну, проверяя, чтобы все были готовы к выходу, и я видел, как на его приказы реагируют викинги. Неохотно. Старого кормчего уважали, но беспрекословно ему подчиняться не считали нужным, и лично мне такой стиль командования совсем не нравился. Это чревато будущими проблемами.

Разброд и шатание неизбежно кончится мятежом и кровопролитием, а мы сейчас не в той ситуации, когда можем грызться между собой. Мы должны добраться до дома, желательно, в целости и сохранности.

Хёвдинга похоронили здесь же, в лесу, на краю поляны, разве что Сигстейн Жадина устроил сцену, когда мертвеца начали опускать в неглубокую яму.