Внутри рощи взгляд выхватывал хижины углежогов и их костровые печи, пеньки, щепу и срубленные ветки. Рядом определённо находился какой-то посёлок. На монастырь или хотя бы церковь я не рассчитывал, но и в обычных сёлах можно было разжиться серебром, ценными товарами вроде меховых шкурок, домашней утварью или железными инструментами, которые легко перековывались на оружие. Кто знает, что искать, всегда найдёт, чем разжиться. Ну и банальный провиант, разумеется, угнать скот и забрать урожай.

Деревня показалась сразу за опушкой. Первой нас увидела какая-то баба с вёдрами, тут же выронив свою ношу и начав истошно вопить. Вёдра, как назло, были пусты, и я углядел в этом недобрый знак.

— Вперёд! — прокричал я, и мы перешли на бег, начиная сеять разор в очередной безымянной саксонской деревушке.

Поднялся крик, шум, гам, в деревне началась паника. Жители разбегались в разные стороны, бросая всё и разумно полагая, что лучше попытаться выжить в весеннем лесу, чем погибнуть в тщетных попытках защитить свой дом.

Хотя если бы в деревне нашёлся хоть один опытный воин, способный поднять людей на защиту, пусть даже с вилами и косами, то нам бы не поздоровилось. Местных было попросту больше, одних только мужчин здесь наберётся с полсотни. Против трёх десятков викингов.

Но такого храбреца в деревне не нашлось. Некоторые пытались, конечно, но это были разрозненные очаги сопротивления, которые легко гасились в зародыше, никто из местных не мог на равных противостоять воину-норманну. Все, кто был способен, предпочитали вступать в дружину местного тана, которая сейчас находилась где-то далеко отсюда.

Так что викинги скорее сгоняли перепуганных крестьян в одну кучу древками копий, чем реально сражались. Убивать селян ради потехи я запретил, мотивируя это тем, что мы не убиваем овцу, чтобы состричь с неё шерсть, и этот аргумент, как ни странно, сработал. Мы уже чувствовали себя хозяевами на этой земле, а хозяин должен быть рачительным и скрупулёзным, не растрачивая попусту своё имущество. Пусть даже это имущество ходит на двух ногах и пока не знает, что кому-то принадлежит.

Сам я тоже старался не лить кровь зря, ни свою, ни чужую, и в этом набеге даже ни разу не коснулся топорища. За меня всё делали мои люди. Иначе зачем вообще становиться начальником? Только для того, чтобы не работать самому.

Жечь крыши просто так тоже теперь стало нельзя, к неудовольствию наших штатных пироманьяков вроде Токи или Хальвдана. Во-первых, это долго, во-вторых, сразу даёт понять всем вокруг, что происходит с деревней. А я всё же старался соблюдать маскировку даже сейчас.

Зато врываться в хижины и переворачивать там всё вверх дном в поисках чего-нибудь мало-мальски ценного никто не запрещал, как и пользоваться добротой саксонских женщин. Вздумай я запретить ещё и это, меня тут же погнали бы из хёвдингов, так что я вынужден был смириться.

— Люди Нортумбрии! — громко произнёс я, когда всех, кто не успел разбежаться, согнали в центр деревни. — Теперь эта земля принадлежит нам, норманнам!

Селяне испуганно жались друг к другу, поглядывая по сторонам, кто-то неотрывно смотрел на меня, некоторые тоскливо глядели на собственные хижины, где бесчинствовали викинги. Дети хватали матерей за юбки, старики угрюмо буравили нас колючими взглядами. Некоторые молились, некоторые бормотали проклятия.

— Король Элла бросил свой народ! — продолжил я.

— Наш король это Осберт! — посмел возразить один из стариков.

— Неважно! Важнее то, что теперь мы здесь правим! — сказал я.

— «Мы» это кто? — спросил кто-то из деревенских.

— Даны, тупица! — ответили ему свои же.

— Заплатите дань, и никто больше не пострадает, — сказал я, выразительно глядя на трупы тех, кто попробовал поднять оружие против нас.