По голубому кусочку неба, видневшемуся в открытом окне, проплыла вдали большая птица, почти не шевеля широко раскинутыми крыльями. Ян думал о Глупышке, он так давно ее не видел.

Перевернулся на живот и поднялся на руках. Обвел глазами комнату и кухню. Вдохнул в легкие запах жирного бульона. Засунул пистолет за пояс и все-таки пополз за лежавшими в ящике сигаретами.

* * *

– Хочешь бросить?

Они вдвоем стояли на берегу пруда в Шалонках. Приехали на мотоцикле младшего Паливоды.

Рост Виктора был метр семьдесят, благодаря широким плечам и спине он выглядел старше своего возраста. Голова побрита налысо. На предплечьях шрамы еще с начальной школы.

Он видел значительно хуже, чем тогда. Мир расплывался перед глазами, а размытое ползало повсюду.

Привык.

– Почему мы только теперь его выбрасываем? – спросил Виктор, взяв пистолет за ствол.

– Главное, что мы это делаем.

Виктор взглянул на отца, опиравшегося на костыли, пожал плечами и швырнул оружие в воду. Когда оно, перевернувшись в воздухе, сверкнуло, он вспомнил лицо Лоскута.

Лоскут. Некто словно из предыдущей жизни. А может, все, что было тогда, ему просто снилось? Можно было спросить старую Дойку, но она бы все равно не сказала правду. Ее уже много лет интересовала только собственная прическа. Говорили, ей давно пора сделать всем одолжение и умереть. Мазанка завалилась прошлой зимой, с тех пор Дойка опять жила в полях. Спала, завернувшись в тряпки и одеяла, зимой крестьяне пускали ее в коровники и погреба. Ела то, что находила или выпрашивала. От нее воняло на несколько метров. Он мог бы также проверить, действительно ли в канаве закопано какое-то…

– Едем, – позвал отец.

Поехали.

От пруда Янек велел отвезти его прямо в Радзеюв. Остановились на Рыночной площади, у входа в парикмахерскую. Виктор ждал отца, прячась в тени и притворяясь, что не видит, как прохожие оборачиваются. Иногда его подмывало показать язык или скорчить глупую рожу. Одолевало желание схватить кого-нибудь за горло и посмотреть, что будет.

Примерно через час на пороге парикмахерской появился отец, помолодевший лет на десять. Стручки на голове уступили место челке, зачесанной на бок, и короткой щетине на висках. Борода исчезла. С Виктором теперь был улыбающийся мужчина.

Отец посмотрел на сына и спросил:

– Сойдет?

– Мама, наверное, в обморок упадет.

– Мама знала меня таким немного дольше, чем ты.

Произнеся эти слова, Ян Лабендович повернулся к мужчине, с которым вышел и который теперь делал вид, что его здесь нет.

– Мой сын Виктор, – представил Ян и добавил, не сводя глаз с парикмахера, – а это пан Кшаклевский. Я рассказывал тебе о нем.

– Здравствуйте, – Виктор пожал мощную руку.

– Очень приятно, – ответил Кшаклевский.

Отец перебросился с товарищем еще парой слов, а Виктор, стараясь не мешать, отошел к мотоциклу и окинул взглядом небольшую парикмахерскую. Старая, тщательно начищенная вывеска, одно окно треснуло. Внутри – зеркала и несколько красных кресел. На одном из них сидело нечто в форме человека, только все искривленное. Существо подняло руку с ладонью, выгнутой вниз, и попыталось помахать. Виктор кивнул и отвел глаза.

– Едем? – спросил отца.

И они поехали.

* * *

В ту ночь Виктору снился увечный мальчик. Виктор сидел с ним за кухонным столом и пробовал кормить. Подпирал искривленную голову, пытаясь просунуть ложку между стиснутыми зубами. Вокруг стола собрались родители, Казик и парикмахер Кшаклевский.