В следующей части сна они с отцом ехали на мотоцикле. На повороте поскользнулись и врезались в дерево. Виктор перелетел через руль и упал в кусты. Животом напоролся на ветку.

– Из тебя все равно бы ничего не вышло, – заявил Ян, подползая к нему. Виктор пытался вытащить сук, пока отец к нему не приблизится. Но сил не хватало. Он сбивчиво дышал, чувствуя, как все в нем слабеет. Приложил голову к земле и смотрел на толстые стволы растущих у дороги акаций.

– Дай сюда, – буркнул отец и приподнялся на локте, одной рукой схватив ветку.

Виктор хотел сказать, что боится и что надо еще немного подождать, вдруг кто-нибудь проедет мимо, но Ян всем корпусом навалился на сук и вонзил его еще глубже. Потом запустил ладонь в тело Виктора и вырвал изнутри что-то темное. Одной рукой он подворачивал штаны, другой стал мазать культи ног густой кровью.

– А все-таки эти сумасшедшие старухи на молебне правду говорили, – сказал он, наблюдая, как голени и стопы отрастают. – Видишь, сынок? Не надо огорчаться. Наконец-то ты пригодился отцу.

После этих слов он поднялся с земли и неровной походкой подошел к мотоциклу. Завел мотор и, не оборачиваясь, выехал на дорогу.

Виктор проснулся и сбросил одеяло. Опустил ноги на пол, сел. Восстанавливал в памяти сон, пытаясь вспомнить детали.

С той поры он часто думал о калеке из Радзеюва. Работая в поле или лежа в кровати, представлял себе, как идет в парикмахерскую. Берет со столешницы бритву. Вручает мальчику. Тот надрезает ему горло и натирает свою кожу его кровью. Руки постепенно начинают выпрямляться. Он вновь может шевелить ладонями. Свободно двигает головой. Встает со стула, поднося здоровые руки к лицу.

Благодаря Виктору мальчик становится здоровым и живет. А Виктор умирает на руках у парикмахера, и на его похороны приходят тысячи человек. Жители Радзеюва из уст в уста передают историю о героическом сыне Лабендовичей, пожертвовавшем собой ради больного ребенка Дионизия Кшаклевского. Казик начинает по нему скучать. В Осенцинах ксёндз служит по нему литургию. Отец и мать испытывают большую гордость.

* * *

Ян стал вставать раньше, чем обычно. Как можно тише слезал с кровати и вытирал животом пол на пути из спальни в сени. Лежа выкуривал сигарету, а потом полз в кухню, закрывал дверь, надевал протез и принимался делать завтрак. Мучился с ним, как правило, часа полтора. Потом они вдвоем, втроем, а иногда даже вчетвером усаживались, чтобы съесть то, что он приготовил и чего не испортил.

Он ежедневно брился. Ежедневно причесывался. В закрывающемся нагрудном кармане носил расческу и складное зеркальце с Брижит Бардо в купальнике. Брижит Бардо в купальнике была одной из главных причин, по которой все же стоило жить.

Протез, выданный Яну в больнице, не щадил того, что осталось от левой ноги. Комок мяса под коленом за день опухал. Для правой ноги протеза не было, поскольку она заканчивалась выше колена, – в таких случаях не давали. Так, по крайней мере, ему объяснили. Он не допытывался.

Перед сном старался делать гимнастику. Взмахи руками, повороты туловища, полуотжимания. Постепенно набирал массу, а углубления на коже заполнялись мышцами.

Он боялся близости. После возвращения из больницы они с Иреной спали по отдельности. Потому что боли. Потому что кровь из культей. Потому что бессонница. Однажды вечером она пришла к нему, безмолвно разделась и присела на край кровати. Ее тело по-прежнему источало едва ощутимый запах молока. Он посмотрел на ее белые плечи и усыпанные веснушками лопатки и шею.