Потом лежал, опираясь на локоть, и наблюдал, как она одевается у шкафа. Ее тело заметно подернулось временем. У нее как будто было две кожи: одну слишком свободно натянули на другую. Вдоль шеи книзу шли вертикальные морщины, в которых еще блестела его слюна. Груди клонились к мягкому животу. В тусклом свете лампы казалось, что рыжие волосы пылают.

* * *

Костыли из больницы имели такой вид, словно годами хранились в самых гадких местах на свете. Ян пытался их чистить и красить, но в итоге решил сделать новые. Несколько дней стругал из сухих и легких досок младшего Паливоды. Казю помогал.

– Есть сигареты? – спросил он сына в один из вечеров, когда они сделали перерыв.

– А мать?

– Что мать?

– Говорит, ты очень сильно кашляешь.

– Не дури.

Он дал отцу пачку.

– Что это такое?

– Американские, – объяснил сын. – Тетка Сальча прислала.

– Как можно курить это барахло? – проворчал про себя Ян, неловко отрывая фильтр.

Казю затягивался и вертел в руках гладкий, почти готовый костыль.

– А этот сучок ты собираешься оставить? – спросил он отца, показывая на торчащий отросток.

– Почему нет?

– Он похож на сосок возбужденной бабы.

– Интересно, что ты знаешь о возбужденных бабах.

Спустя три месяца выяснилось: кое-что все-таки знает.

Крыся, к которой он когда-то ездил на велосипеде, забеременела. Они поженились очень скоро, с чувством успешно выполненного долга.

Со свадьбы Казю запомнил первый танец и несколько поцелуев под крики «горько». Дальше только винегрет из лиц и короткие смутные проблески. Как вливает в себя водку из стакана. Как танцует с Крысей. Как танцует с матерью. Как танцует с тещей. Как танцует с теткой. Как танцует с Богной, подружкой Крыси. Как трахает Богну за курятником. Как его всего выворачивает в кустах. Как его ведут, неизвестно кто, в кровать.

Поселились у Лабендовичей. Крыся вела себя так, будто ее не было. Говорила только в случае крайней необходимости. Передвигалась по дому, как привидение. Слышно ее было лишь по ночам, когда она выполняла супружеские обязанности. В декабре родила девочку. Ян, Ирена, Казю и Виктор погрузились на новую телегу и поехали в Радзеюв. Закутанные в безрукавки и тулупы, прижимались друг к другу, распивая бутылку самогона. Снег ложился на деревья и поля.

Виктор плохо переносил алкоголь. Обычно реальность досадно выходила у него из-под контроля. Он то обмякал, то коченел, в голове задувал ветер. Спотыкался, путал слова и слышал то, чего слышать не должен.

В этот раз он выпил достаточно мало, чтобы избежать большинства неприятных последствий, и достаточно много, чтобы ощутить большинство последствий приятных. Он сидел рядом с матерью, безразличный к людям, то и дело бросавшим на него взгляды, и чувствовал приятное бессилие тела и головы – до той минуты, пока не подъехали к больнице.

У входа колыхалось море размытого.

Густые волны земли разбивались о здание. Окна стекали по стенам. Время от времени размытое выплескивалось с крыши и разливалось в воздухе, заслоняя солнце, а потом рассеивалось, как дым. Виктор спрыгнул с телеги, зашатался, но удержался на ногах. Кто-то засмеялся, кто-то хлопнул его по спине.

Он слушал. Шел вперед и слушал.

Издалека доносился гул реки. Он различал в нем отдельные крики. Размытые, невнятные. Словно тысячи людей одновременно кричали в рупор.

Готов был поклясться, что слышит в этом гаме голос Лоскута и его слова: «Убивать – это сам чудесный, сам прекрасный вещь на свете».