Пахло шкафом.

Она стояла на коленях между родителями. Тихо просила у Бога того же, что и всегда. Мама украдкой поправляла юбку. Папа силился не уснуть. Серые упитанные дети с крыльями наблюдали за происходящим со стены. Прихожане незаметно шевелили губами. Лысый мужчина преклонил колени на расстеленном платке у исповедальни и громко откашливался, будто что-то попало ему в горло. Позади кто-то шаркал ногами.

Милка попросила Бога, чтобы он разгладил ее кожу, а потом на всякий случай попросила об этом еще Иисуса. У Иисуса на кресте была такая красивая кожа, что Милка подозревала: он мог бы понять ее лучше, чем Бог, который вроде был ужасно старый. Папа как-то сказал ей, что даже старше, чем сапожник Репка – в самом деле уже очень, очень старый.

Вечером, как всегда в воскресенье, она проверила, исполнена ли просьба. Трогала живот и ноги. Казалось, будто скользит пальцами по большому куску шейки, значит, еще нет. Потом папа читал ей четвертую главу книги «Томек в стране кенгуру». Он сидел на стуле, скрестив ноги, и забавно болтал ногой. Подносил книгу близко к лицу. Быстро уставал. Прерывался в конце каждой страницы и закрывал глаза.

– Пап, а ты видел кенгуру?

– Нет, – ответил он все еще с закрытыми глазами.

– А мама?

– Тоже.

– Жалко.

– Может, ты когда-нибудь увидишь.

– И расскажу вам.

– Только домой не привози. Где я буду его держать?

– Ну да.

Милка сложила губы в трубочку.

– Пап?

– Мм?

– Когда вы с мамой были маленькие, то были не такие, как я, а гладкие, правда?

Бронислав открыл глаза и криво улыбнулся. Некоторое время молчал. Неторопливо закрыл книгу, заложив страницу пальцем. Наклонился к кровати.

– Да, доченька, но это ничего не значит. Видишь ли, я, например, был жутко уродливый.

Милка засмеялась и прикрыла лицо одеялом, потом быстро высунула голову и спросила:

– Как это жутко уродливый?

– А вот так. И твоей бабушке приходилось вешать мне на шею колбасу, чтоб хотя бы собакам хотелось со мной играть.

– Правда?

– Правда. А видишь, какой я теперь красивый?

Снова хихиканье и шмыг под одеяло.

– Спи давай, – сказал Бронислав, выпрямляясь, и шикнул, массируя крестец. – Завтра почитаем дальше.

За дверью он остановился и прислонился к стене. Дышал медленно, сжимая и разжимая свободную руку. Потом пошел спать, и ему снилось, что он гибнет в огне.

* * *

В десять лет Милка впервые влюбилась до смерти. Объектом ее воздыханий стал почтальон. Он был в четыре раза старше, носил усы и очень большую сумку. Хорошо одевался, ездил на велосипеде.

Милка сама принимала у него письма. Обычно мама стояла у нее за спиной. Милка в этот момент смотрела на свои лапти или на ботинки почтальона. Не могла произнести ни слова. Сжимала конверт в руках и убегала в дом.

Когда оказалось, что у почтальона есть жена, да к тому же еще ребенок, она решила, что больше не любит его, и через неделю увлеклась одноклассником Вальдеком, который, по слухам, плавал лучше других мальчиков в школе.

В конце мая весь класс после уроков пошел к реке. Вальдек нырнул рыбкой, и она подумала, что, если бы он только захотел, вышла бы за него замуж.

Остальные второпях раздевались. Каждую секунду разносился плеск и визги обрызганных девочек. Намокшие головы исчезали под водой и выныривали на поверхность. Рыжий Манек прикидывался утопленником. Милка подошла к берегу и попробовала воду ногами. Холодная. Крики стихли, плеск тоже вдруг прекратился.