– Совсем ненадолго, – умоляла она, прикусив хвостик косы.

Он лежал в койке у окна и целыми днями смотрел на тучи, медленно ползущие за стеклом.

– Думаешь, она выжила? – однажды спросил он, когда жена поцеловала его на прощание и собиралась уходить.

– Кто?

– Фрау Эберль. Она была так добра к нам. А я оставил ее там, в этой Крушвице.

– Наверняка выжила.

– Иренка, мне страшно.

– Не дури, – отрезала она и быстрым шагом вышла из палаты.

Проведя несколько бессонных ночей в здании, где люди постепенно разлагались вдали от своих домов и родных, Ян Лабендович сделал вывод, что на свете нет ничего хуже, чем умереть таким образом. Он хотел умереть у себя. На своем поле, чувствуя под собой землю, по которой ходил всю жизнь.

– Отвезите меня домой, – умолял он.

Умолял Ирену и Казя. Умолял медсестер. Умолял врачей. Умолял других пациентов и навещавших их посетителей. Умолял уборщицу. Умолял всех. И всем было наплевать.

Ирена приходила к нему каждый день. После того, как сказала, что пока не заберет его домой, они перестали разговаривать и просто смотрели вместе на серые тучи. Он уже почти не вставал. Дышать было все тяжелее. Утром находил на подушке большие пятна крови.

Еда по вкусу напоминала сено. Он ковырял вилкой в тарелке и отдавал ее почти не тронутой. Когда проводил ладонями по животу и рукам, ему чудилось, что он трогает другого человека. Он же не мог быть таким худым. Больше всего недоставало сигарет. Он мечтал сильно, глубоко затянуться успокаивающим дымом. Вдохнуть запах табака. Обжечь кончики пальцев скользящим по папиросной бумаге жаром.

По ночам просыпался от разрывавшей изнутри острой боли. Легкие? Желудок? Порой казалось, что болит все. Он бился головой о койку, пока не проходило. Иногда это длилось пять минут, иногда час. Если ничего не болело, чувствовал отупение. Будто улетал из собственного тела. Будто в нем становилось все меньше Яна Лабендовича.

Он смирился с мыслью, что придется попрощаться с миром на больничной койке, как вдруг его навестил Виктор.

Было воскресенье. Вечер. Парень стоял на пороге и ждал, когда отец на него посмотрит.

Наконец отец посмотрел. И отвернулся. Прохрипел:

– Убирайся отсюда.

Виктор подошел к нему и сел рядом.

– Я все тебе объясню.

Отец долго смотрел на него, не говоря ни слова.

– Забери меня домой.

* * *

Шли медленно, часто останавливались. Отец висел на нем, а деревянные костыли тащились по земле. Автобус ехал в два раза дольше, чем обычно, но все же доехал. От остановки до дома всегда было полтора километра – теперь все пятьдесят. Порой сквозь снежную завесу не было видно ни зги. Высокие сугробы вздымались по обеим сторонам дороги. Деревья гнулись под белым грузом.

– Еще совсем немного, – повторял Виктор, – еще чуть-чуть.

Мороз раздирал ему нос, щеки и уши. Ботинки давно промокли. Когда поравнялись с забором, огромный лохматый пес залаял на них от нечего делать и тут же спрятался обратно в конуру. Все попрятались, и лишь они вдвоем, ссутулившись, еле-еле продвигались по скользкой дороге.

Еще совсем немного.

Прошли место, где некогда стояла хата Дойки и где Пихлер салютовал Яну. Миновали канаву, в которой Виктор убил Лоскута. Ветер хлестал по щекам снегом и песком, принесенным с полей. Мир выл и свистел.

Еще совсем немного.

Отец хрипел, словно пробовал переводить дыхание всем телом. Кашлял и дрожал. Мороз пытался залезть повсюду, и Виктору чудилось, что его руки горят.

Наконец показался дом. Он тоже будто съежился от холода. Из трубы сочилась едва заметная струйка серого дыма.