Изменилось бы? За сколько лет или десятилетий? Или никогда?

    Пока что он мог занести Чоллу Чантар в украшенный черными перьями список - не слишком длинный, но и не слишком короткий, так как значились в нем и смерть Вианны, и ненависть Фарассы, и предательство Орри Стрелка, и громовой шар, разорвавшийся нахайанском причале. Сколь же долго будет увеличиваться этот список, перечисление утрат, потерь и покушений? Они - плата за власть, смрадная подстилка в золотой клетке кецаля… Они как змея, свернувшаяся у его ног; долгие годы змея будет жалить его, язвить черными воспоминаниями, вливать яд в его сердце. Готов ли он к этому? Нужна ли ему власть, полученная такой ценой?

    На пороге возникла невысокая темная фигура, и размышления Дженнака прервались.

    Чоч-Сидри ступил на ковер, в молчании сделал несколько шагов и уселся - там, где раньше сидела Чолла, меж двух свечей, напротив Дженнака. Лицо его было мрачным и словно бы постаревшим; на переносье пролегла морщина, углы рта были опущены, глаза прикрыты веками. Он принял позу раздумья, не сделав приветственный жест, но сложив руки на коленях.

    Дженнак нахмурился. Жрец всегда достоин уважения, однако и служителю богов надо бы помнить о вежливости - а также о дистанции, лежащей меж одиссарским наследником и Принявшим Обет. Но Сидри будто бы забыл об этом - и о скромном своем звании, и о том, что он, жрец второй ступени, явился к господину в поздний час, без зова и без приглашения.

    Текло время; Чоч-Сидри сидел неподвижно, уставившись в пол, и глаз его Дженнак не видел. Похоже, жрец погрузился в неприятные раздумья или прикидывал, как начать разговор, столь же неприятный и тяжелый, как его мысли. Дженнак его задачу облегчать не собирался, а потому тоже молчал, взирая в распахнутый проем шатра. Небо нынешней ночью было ясным, луна висела над морем, как серебряный круглый щит, а звезды казались наконечниками огненных стрел, запущенных в тьму Чак Мооль рукой самого Арсолана. Или, быть может, Коатля, пожелавшего сменить свою грозную секиру на легкий арбалет и развлечься стрельбой.

    Наконец жрец решился нарушить молчание и, не глядя на Дженнака, произнес:

    - Она не хочет возвращаться? И ты согласен с ее желанием?

    - Да.

    Ответ был кратким и сухим, ибо Чоч-Сидри так и не удалось припомнить слов почтения; не назвал он Дженнака светлорожденным, милостивым господином или хотя бы накомом. Подобная рассеянность была совсем не свойственна жрецу, и Дженнак решил, что его и в самом деле гнетет какое-то тяжкое предчувствие. Из-за Чоллы? Не исключено, хоть и странно: положение Сидри, слишком незначительное, не позволяло ему вмешиваться в дела владык. А союз или разрыв с Чоллой являлся именно таким делом, касавшимся не двух сердец, нашедших или потерявших путь друг к другу, но двух Великих Очагов. Кто мог вмешаться в него, повлиять, уговорить, приказать? Че Чантар, Сын Солнца, властитель Арсоланы… Джеданна, Ахау Юга, повелитель одиссарского Удела… наконец, мудрый Унгир-Брен, его советник… Но все они были далеко, а значит, тяжесть решения ложилась на плечи Дженнака; здесь, за Бескрайними Водами, он являлся и высшей властью, и реальной силой, и гласом самих богов.

    - Ты говорил с ней? - произнес Чоч-Сидри, все еще не поднимая глаз. - Ты пытался заставить ее возвратиться с нами?

    - Не вижу в том нужды, - сказал Дженнак. - Она избрала свой путь, она равна мне по рождению, и в воле ее распорядиться собственной судьбой.

    - Значит… значит… - морщина на переносье Сидри сделалась еще глубже, - между вами все кончено? Из-за Ута, дикаря, коему посчастливилось сорвать звезду с небес?

    Дженнак нахмурился. Этот Сидри слишком любопытен; сует руку в чан с едким зельем - так стоит ли удивляться, коль рука отсохнет?

    Однако вопрос требовал ответа, и он сказал:

    - Изумруд зелен, рубин ал, и этого не изменить даже богам.