Миклош грустно взглянул на него.

— Товарищ Хорват, спите спокойно. Мои руки чисты. В девятнадцатом мой отец был красноармейцем, после падения Советской республики почти не вылезал из тюрем, а в сорок втором жандармы забрали его прямо с этой фабрики, и вскоре он погиб. Мою мать в пятьдесят шестом контрреволюционеры выгнали из Бодайка, а дом сожгли. Она добралась до Будапешта и умерла в больнице. Вы спросите, зачем я это рассказываю? Да чтобы вы поняли: чисто по-человечески у меня были все причины для мести. Но меня не для того выбрали партийным секретарем, чтобы я ходил по домам, искал виноватых и привлекал их к ответственности. У нас в ту пору были другие задачи: раздел земли, защита наших завоеваний.

— А когда выселяли швабов, — вмешался Земак, — список составляли вы?

Миклош задумался.

— К нам в руки попал весь архив местного фольксбунда. Конечно, в поселке поднялся большой переполох, ведь в этих бумагах значились фамилии осведомителей, тайных агентов фольксбунда, тех, кто писал доносы на антифашистов. По большей части эти люди даже перед близкими не раскрывали свое истинное лицо. Поэтому, когда их арестовали, жены и матери начали возмущаться: мол, личная месть, коммунистические беззакония. Ну, а поскольку я был партийным секретарем, вся их ненависть обрушилась на меня. А спустя некоторое время началась экспроприация швабов. К сожалению, многие и до сих пор считают, что это были самовольные действия коммунистов. Но ведь мы действовали в соответствии с решением Потсдамской конференции, по приказу Национального фронта. Конечно, в списки попадали и невиновные, но эти списки составлял не я один, а весь комитет. Просто кое-кому выгодно свалить всю вину на меня. Вот отсюда и сплетни, и наговоры…

10

Имре Давид счел предложения Миклоша просто великолепными и всей душой радовался, что взял своего друга на фабрику. Особенно ему понравилось, что своими соображениями тот прежде всего поделился с Андрашем Хорватом и Белой Земаком.

— Я вижу, — сказал он, улыбаясь, — что ты всерьез проводишь демократическую линию на фабрике.

— В одиночку мне ничего не сделать, — отозвался Миклош. — Это такая битва, которую можно выиграть только вместе с союзниками. Сопротивление будет очень сильным.

— Выиграем, Миклош. Я с тобой.

Юлия принесла черный кофе. Спросила Миклоша, не нужно ли ему молока к кофе.

— Спасибо, — ответил тот. — Кофе с молоком я пью только по утрам.

Секретарша бесшумно вышла. Имре проводил ее долгим взглядом.

— Перемещается, как дух бесплотный, — заметил он. — И все всегда знает, предугадывает мои мысли. Замечательная женщина.

— И красивая, — добавил Миклош.

— А ты узнал ее? — с любопытством глянул Имре на Миклоша.

— Юлию?

— Ну да.

— Разве я был с ней знаком?

— Конечно, черт тебя дери! И кто бы мог подумать, что из замухрышки с косичкой получится такое дивное создание. Вся была в веснушках, волосы песочного цвета.

— Ты о ком? — спросил Зала, поставив чашку на стол.

— Естественно, о Юлии. Ты в самом деле ее не помнишь?

— Нет. Хоть убей, не помню.

Имре закурил сигарету.

— Ну, вспомни, как мы не пошли на военную подготовку и нас искали жандармы. А мы прятались в подвале и третий день ничего не ели. Было двадцатое октября. Солнце сияет, на небе ни облачка. На склоне холма, прямо напротив, собирают виноград. И тут появляется маленькая девочка. Идет в нашу сторону и поет песенку о кукушке. Заходит к нам в подвал. А в сумке у нее полным-полно продуктов.