— Не следовало твоему мужу возвращаться сюда. Это был неразумный поступок. Только в нашем отделе работают пять женщин, чьих родственников твой муж выслал из страны. Не удивляйся, что они к тебе относятся с неприязнью.

Тереза глубоко вздохнула.

— Этелька, я не хочу с тобой спорить, поскольку не знаю, что тут происходило в сорок пятом и сорок шестом. Но, насколько мне известно, ты закончила вечерний университет марксизма-ленинизма и должна бы знать, что выселение швабов организовали отнюдь не восемнадцатилетние юнцы. Это даже нам в школе говорили. И уж никак я не могу себе представить, чтоб Миклош Зала обладал в Бодайке такой властью, чтобы из чувства мести и ненависти взять и выслать самовольно из страны сто пятьдесят семей. Абсурд.

Этель Богнар погасила в пепельнице окурок и долго молчала.

— Тереза, — вымолвила она наконец, — я тебе от всей души сочувствую, потому и затеяла весь этот разговор. Позволь дать тебе совет. Уговори мужа уехать из Бодайка. Здесь вам все равно жизни не будет.

Вечером, когда ребенок заснул, Тереза пересказала Миклошу, о чем она разговаривала с Этель Богнар и какой получила от нее совет.

— Не знаю, — сказал Миклош, когда они уже легли, — может, Богнар и права и действительно лучше было бы перебраться в какое-нибудь тихое местечко, где нас никто не знает. Разве мало текстильных фабрик в стране? Инженеры-механики везде нужны. Да и ты со своей специальностью без работы не осталась бы. Но понимаешь, Тереза, тут все гораздо сложнее, чем тебе кажется. Я чувствую на своей шкуре то же самое, что и ты. Даже мои непосредственные подчиненные смотрят на меня исподлобья, кроме, пожалуй, Белы Земака. Тем не менее совесть моя спокойна и стыдиться мне нечего. Я не собираюсь отрицать того, что произошло в сорок пятом, сорок шестом годах, и несу за это ответственность наравне с другими. Но я хочу тебе рассказать, что предшествовало этому. У нас в поселке жили двенадцать еврейских семей. Больше ста человек: мужчины, женщины, дети, много стариков. В сорок четвертом, когда немцы оккупировали Венгрию, люди Бауэра на глазах у жителей поселка согнали всех евреев на территорию старого кирпичного завода. Несколько недель эти бедолаги провели там под охраной фольксбундовцев. Можно пересчитать по пальцам тех, кто пытался им помочь. Вероятно, были и сочувствовавшие, но они боялись Бауэра и старались не высовываться. Одно только я знаю наверняка: Дюри Богнар не любил немцев, но он не любил и евреев. Мы с Имре разработали план, как спасти этих несчастных, пока их еще не увезли. Но нам нужна была помощь Богнара, а с ним мы так и не нашли общего языка. В конце концов их депортировали, и они погибли — все до единого. И что удивительно: никто теперь не вспоминает об этом, никто не ищет виноватых и не чувствует угрызений совести. Но зато не счесть сочувствующих тем, кто принимал участие в этой расправе, тем, кого посадили на скамью подсудимых или выслали из страны. Здесь ведь остались их родственники и друзья. Они-то меня и зачислили в преступники из-за того, что я в сорок пятом арестовывал эсэсовцев и фольксбундовских главарей, невзирая на родственные связи. А теперь пытаются оправдать своих осужденных родичей, тем самым защищая самих себя, укрепляя собственные позиции. И у них это легко получается. Ведь мы сами охотно клеймим десятилетие, которое предшествовало пятьдесят шестому году, называем его периодом культа личности. Отказываемся от самих себя — и в этом-то вся беда. Те, кто считает, что новейшая венгерская история начинается с четвертого ноября пятьдесят шестого года, глубоко ошибаются. С сорок пятого по сорок девятый год в этой стране произошло много событий, и мы не имеем права их отвергать. Без них не могла бы обновиться наша партия в пятьдесят седьмом. Конечно, я был тогда молод и горяч, меня переполняли скорбь и ненависть. Да, я много ошибался, ведь приходилось вести трудную борьбу, но никогда не совершал преступлений.