— Сделаем, — откликнулась Ева и повернулась к Терезе: — А занавески у вас есть?

— Нету, — смутилась Тереза. — У нас до сих пор не было в них нужды.

— Ну, с этим все ясно, — сказал Имре, разливая по стаканам остатки вина. — Тереза, ты кем работала у своих обувщиков?

— Начальником финансового отдела. Я закончила финансово-экономический институт. Правда, заочно, но все-таки…

— Замечательно. Сколько тебе платили?

— Да немного. Три пятьсот. Ну, еще и премия бывала.

Имре удивленно присвистнул:

— Только-то? Действительно не бог весть что. У нас будешь получать четыре тысячи. Поработаешь пока руководителем группы, а там видно будет.

Тереза смутилась. И как она могла в свое время плохо подумать об Имре? Миклош оказался прав: это действительно порядочный человек и истинный друг.

— Спасибо, Имре — тихо произнесла она. — Я хотела бы только попросить неделю отсрочки. У меня еще масса дел, которые надо утрясти.

Имре кивнул:

— Чего проще! Завтра оформишься и получишь неделю за свой счет. А Ева тебе поможет за это время сделать покупки.

— Ну, а я бы хотел приступить к работе с завтрашнего дня, — сказал Миклош.

— Ради бога. — Имре встал, подошел к окну. — Миклош, — проговорил он, отвернувшись, — перед тем как ты пойдешь на фабрику, надо кое-что выяснить.

Миклош удивленно взглянул на друга, но увидел только его широкую спину.

— Что ты хочешь выяснить? Разве со мной что-нибудь неясно?

Имре повернулся к нему:

— Я плохо выразился. Речь идет не о выяснениях. Просто не мешало бы кое-что обсудить. Миклош, мы оба знаем, что произошло с твоей матерью в пятьдесят шестом. Знаем, как и почему она умерла. А в поселке до сих пор ходят глупые сплетни, всякие слухи. И чего только не болтают о тех временах, когда ты был здесь партийным секретарем.

— А какие ко мне претензии? Я делал то, что тогда нужно было делать. У меня есть свидетели. И никогда ничего не решал в одиночку.

— Все верно, Миклош, свидетели есть. В том числе я. Но беда в том, что другие-то не хотят смотреть правде в глаза. У них внезапно ослабела память или ее вовсе отшибло. Видишь ли, старик, сегодня мы уже можем признать, что случались тогда и злоупотребления властью, и перегибы. Мы были молодые, горячие, неопытные. И ложь принимали за правду, не сомневались в своей непогрешимости.

— И что, это преступление? — спросил Миклош. — Мы всей душой верили старшим. Тому же Балинту Чухаи. А если они использовали нашу веру в своих интересах, пусть им будет хуже.

— Понимаешь, не так-то все просто, — сказал Имре. — Те, кто в ноябре пятьдесят шестого создавал партию, решили, дабы привлечь на свою сторону колеблющихся: лучше бросить тень на кого-то одного, чем на всю партию.

— И этим одним оказался я, — с горечью вымолвил Зала.

— Так получилось, старик. Но ты не переживай, плюнь на все эти сплетни и не поддавайся на провокации. Работай спокойно. Люди узнают тебя по-настоящему — и все будет в порядке. А я поддержу тебя где угодно, если понадобится. Хоть перед господом богом.

— Я знаю, Имре, — растроганно произнес Зала. — А скажи, Балинт Чухаи даже сейчас не пытается меня защитить, когда речь идет о тех временах?

Имре развел руками.

— Увы. Балинт — политик. Для него важен не человек, а коллектив. Он однажды сказал мне: «Сынок, я отвечаю за весь уезд, а для поднятия его престижа надо сплотить массы.