Ирен после похорон хотела по праву члена семьи переписать ордер на себя, но это оказалось не так-то просто.

Жилищное управление, ссылаясь на какие-то правовые нормы, стало чинить препятствия. Тогда вмешался Гомбош. В своем ходатайстве он написал, что Ирен в дни контрреволюции рисковала жизнью, укрывая его от мятежников, и заслуживает настоящей награды за свое мужество, а не то что какой-то там однокомнатной квартирки, которая и так принадлежит ей по праву, поскольку Ирен, являясь единственной кровной родственницей покойной, несколько лет самоотверженно за ней ухаживала. Наконец все формальности были улажены, и счастливая Ирен стала обладательницей отдельной квартиры.

Примерно год ей понадобился, чтобы произвести ремонт, купить новую мебель и, отгородив угол на кухне, поставить ванну. Когда квартира была полностью обставлена, отпраздновали это событие вчетвером. Кати и Гомбош ушли, оставив Ирен вдвоем с Шандором Ауэрбахом. Той ночью она отдалась ему. А наутро пошла к Кати посоветоваться, что ей теперь делать. Они сидели на кухне, курили и пили кофе.

— Сколько тебе сейчас лет, милочка? — спросила Кати.

— В феврале двадцать один исполнится.

— Шани, по-моему, тридцать два. Ну, что я могу тебе сказать? Какого ты от меня ждешь совета? Ты его любишь?

— Не знаю. Не могу сказать, что я влюблена, хотя он очень милый, внимательный. И кажется, любит меня. А может, просто испытывает ко мне вожделение.

Кати встала, поставила пустые чашки в раковину.

— Трудно здесь что-либо советовать. Каждой женщине нужен мужчина, на которого она могла бы опереться. Мне кажется, Шани мог бы стать хорошим мужем. Он уже далеко не мальчик — солидный человек, обеспеченный, уважаемый. Так что подумай.

Многие посетители кафе пытались ухаживать за Ирен, то один, то другой приглашали ее провести с ним «веселую ночку», суля за это золотые горы, но она так умело переводила все в шутку, что вопрос отпадал сам собой. Она в совершенстве изучила все диалекты окружающего ее мирка и по первым же репликам без труда различала и пенсионеров, и бывших буржуа, и «новых хозяев» с золотыми перстнями на пальцах, и поездивших по свету футболистов сборной, и босяков, гуляющих неизвестно на какие средства, и вечно торопящихся на работу служащих, которые быстро выпивали у стойки рюмку палинки и кофе и убегали, поглядывая на часы. Ирен была очень наблюдательна и обладала цепкой памятью. Она любила размышлять над увиденным и услышанным, анализировать человеческие поступки и все чаще убеждалась, что людьми движут в основном корыстные, эгоистические интересы.

Со временем у нее кроме чаевых появился еще один приработок: многие из завсегдатаев кафе получали из-за границы посылки от родственников, и Ирен сравнительно дешево покупала у них одежду и косметические средства, которые потом выгодно перепродавала в общежитие знакомым девушкам. Всегда можно было у нее купить и французские коньяки, и американские сигареты — конечно, с соответствующей наценкой.

С Шани Ауэрбахом она теперь встречалась почти каждую неделю. Приезжая в Пешт, он обычно оставался у нее на ночь. Минуты близости не доставляли Ирен особого наслаждения, но Ауэрбах был настолько заботлив и внимателен к ней, что постепенно исчезли мучившие ее поначалу болезненные ощущения. Он много рассказывал ей о Бодайке, о своем детстве, о родителях и родственниках, об Ирме Шиллер и Пале Зоннтаге.

Ауэрбах окончательно потерял голову от любви. Да и Ирен уже привязалась к нему и очень скучала, когда он уезжал.

Весной шестьдесят четвертого года они поженились.

19

Миклош Зала покинул склад лакокрасочных материалов с тяжелым чувством. Боже праведный, что же стало с Фридешем Хуфнагелем? Столько толковых вещей рассказал, а потом взял и заявил, что откажется от своих слов, если Миклош вздумает на него сослаться.