— Что именно?

— Скажите, можно ли вообще понять человека, постигнуть его душу? Вы должны это знать, вам по должности положено разбираться в людях.

— Вы имеете в виду Зоннтага?

— Ну да. Странный человек. Фабрикант, помещик. Смело могу утверждать, что немцев он ненавидел, фольксбундовцев тоже не жаловал и в то же время преследовал коммунистов. Однако и в этом не проявлял последовательности. Ведь он взял на работу моего отца и меня, фактически поддержал нашу семью в те трудные времена, хотя знал, что мы коммунисты. И все-таки при первом же удобном случае, когда началась забастовка, отдал моего отца жандармам. Да еще позволил Форбату избить его во дворе фабрики. Но что самое непонятное: в начале сорок пятого Зоннтаг мог бы сбежать на Запад, как это сделали его жена, дочь, зять. Вплоть до марта у него была такая возможность. Но он предпочел остаться вместе с сыном и ждать в своем родовом замке конца войны, хотя понимал, должен был понимать, что его будут судить. Почему он не сбежал? До сих пор не могу взять в толк.

— Тут может быть много причин, — сказал Маклари. — Вероятно, он очень любил эту женщину, Ирму Шиллер. Привязанность к родной земле тоже не надо сбрасывать со счетов. Для людей такого сорта это не очень характерно, но бывают исключения. — Он поправил очки. — Еще один попутный вопрос. Есть сведения, что вы много раз грозились убить фельдфебеля Форбата, который избил вашего отца и пытал вас и Имре Давида. Вы привели в исполнение свою угрозу?

— Нет, к сожалению. Я действительно поклялся убить Форбата, даже если меня повесят после этого. Но он тогда исчез, как сквозь землю провалился. Его жена и сын утверждали, будто он сбежал на Запад, якобы они от кого-то это слышали, но от кого, не могли сказать. Я на всякий случай установил наблюдение за их домом. А в это время милиция поймала одного из подручных Форбата — Иштвана Сабадоша. Он и рассказал, что их группе не удалось вырваться из окружения. Тогда они раздобыли гражданскую одежду и скрылись в приграничном лесу. Несколько недель жили в заброшенном охотничьем домике, а ближе к осени, когда зарядили дожди, разбрелись кто куда. Форбат, по словам Сабадоша, будто бы отправился с фальшивым паспортом в Пешт к какому-то родственнику. Милиция начала поиски. В подробности вдаваться не буду — это несущественно. Короче говоря, через три недели Форбата схватили недалеко от Надьтетеня. Подрабатывал у кого-то садовником. На допросах он отрицал почти все. Потому что знал: никто из депортированных в Германию евреев домой не вернулся, все они погибли в концлагерях, свидетелей нет. Ну, то, что этот негодяй сделал с моим отцом, он, естественно, отрицать не мог. Об этом я позаботился. В конце концов дело передали в суд. Процесс длился три дня. Приговорили его к пожизненному заключению. А через несколько лет он умер в тюрьме. Вот поэтому я его и не убил. Жаль. — Миклош умолк, и, как наяву, у него перед глазами возникла картина судебного заседания.

Он сидит во втором ряду, оттуда хорошо видит скамью подсудимых и Форбата в наручниках. На осунувшемся лице жандарма — ни малейшего признака раскаяния. А ведь ему есть в чем раскаиваться. Он не только Имре и Миклоша подвергал бесчеловечным пыткам, не только семью Залы сделал несчастной, но и собственного сына не пожалел — избил до потери сознания, когда тот отдал Резике лекарство. А теперь у него хватает совести нагло врать в глаза присяжным, будто это он велел Ферко снести лекарство евреям на кирпичный завод. Да еще аптекарь Шмидек ему подыгрывает, мерзавец. И когда они только успели сговориться? Якобы фельдфебель Форбат сам пришел к нему в аптеку и сказал, добрая душа: «Вы знаете, господин Шмидек, какое несчастье? Среди евреев много больных.